Виктор РОЗОВ

 

ТРАДИЦИОННЫЙ СБОР

 

Пьеса в двух действиях, пяти картинах

 

 

Памяти дорогих моему сердцу

Алексея Яковлевича Тарараева

и Серафимы Петровны Козловой

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

Сергей Андреевич Усов, 42 лет.

Агния Николаевна Шабина — литературный критик, 42 лет. Бывшая жена Сергея Усова.

Александр Петрович Машков — физик, 42 лет. Муж Агнии.

Павел Павлович Козин — зав. овощным складом, 42 лет.

Максим Иванович Петров — рабочий на заправочной бензоколонке, 42 лет.

Илья Леонидович Тараканов — профессор химии, 42 лет.

Лидия Степановна Белова — работница сберкассы, 42 лет.

Ольга Михайловна Носова — сменный мастер на текстильной фабрике, 42 лет.

Евгений Павлович Пухов — учитель математики, 42 лет.

Тимофей — сын Пухова, 17 лет.

Игорь, 18 лет            ü

Инна, 17 лет             ú

Катя, 17 лет              ý бывшие одноклассники Тимофея.

Федор, 17 лет            ú

Николай, 18 лет       ú

Алла, 17 лет              þ

Олег Петрович Голованченко, 48 лет.

Родионов, 37 лет.

Лиза Хренова — работница сберкассы, 28 лет.

Алексей Васильевич Копылов — работник на Севере, 52 лет.

Алексей Алексеевич Каменев — кинорежиссер, 53 лет.

Первый пожилой мужчина, 60 лет.

Второй пожилой мужчина, 60 лет.

Девочка — дежурная, 10 лет.

Мальчик — дежурный, 10 лет.

Мужчины, женщины, молодежь на школьном вечере.

 

Действие происходит в середине шестидесятых годов.

 

 

 

 

 

 

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

 

Картина первая

 

Комната в современной квартире. За открытыми окнами чувствуется тепло города. Стол готов к ужину, и на нем стоят даже бутылка вина и два бокала. Агния Нико­лаевна, в очках, забравшись на диван с ногами, как девочка, перегнувшись к жур­нальному столику, который стоит рядом, правит рукопись под светом настольной лампы. Слышно, как отпирается дверь в прихожей. Агния Николаевна снимает очки и прячет их в карман халата.

 

Агния Николаевна. Саша, это ты?

Александр Петрович (из прихожей). Да.

 

Входит Александр Петрович, подходит к жене, целует ее в губы, взяв голову обеими руками.

 

Агния Николаевна (вытираясь). Обязательно обмусолит... Что поздно?

Александр Петрович. В Дубну ездил... Какое неприятное ощущение. Вхожу в подъезд. Лампочка не горит. Чувствую, кто-то стоит внизу в углу за дверью.

Агния Николаевна. Померещилось.

Александр Петрович. Возможно. Но противно. Поднимаюсь по лестнице, чувствую — стоит и смотрит в спину. По-моему, и сейчас там, за дверью.

Агния Николаевна. Дежурной разве не было?

Александр Петрович. Видимо, ушла куда-то.

Агния Николаевна (вскакивая с дивана). Безобразие! Надо домо­управу сказать. (Быстро вышла в прихожую.)

 

Слышно, как открыла дверь. Голос Агнии Николаевны: «Кто там? Сейчас же уходите из парадного. Я вам что сказала! Вы хотите, чтобы я позвала милицию? Слышите,

гражданин, уйдите из парадного!» Внизу в подъезде хлопнула дверь. Кто-то вышел.

 

(Возвращается в комнату.) Пьяный, вероятно. (Быстро подошла к окну, гля­дит на улицу.)

Александр Петрович. Но как я почувствовал! Не видел, не слы­шал. Человек тоже воспринимает ультразвуки и называет это интуицией.

Агния Николаевна. Эти дежурные... Должны понимать, какой дом. (Зажгла верхний свет.)

Александр Петрович (увидев накрытый стол). Кескесе?

Агния Николаевна. ВАК утвердил.

Александр Петрович. Доктор наук?

Агния Николаевна (кланяясь). К вашим услугам.

Александр Петрович (целуя). Поздравляю мудрую.

Агния Николаевна (вытираясь). Сашка, ты когда-нибудь научишься целоваться?!

Александр Петрович. Тут на работе на меня одна посматривает. Попрошу дать уроки.

Агния Николаевна. Возьми, из своих платить буду... Неплохо по­лучилось, верно?

Александр Петрович. Ты чертовская умница.

Агния Николаевна (чокаясь). И дай боже, чтобы у нас с тобой и дальше все шло таким же макаром, а?

Александр Петрович. За тебя!

Агния Николаевна. Присоединяюсь.

 

Пьют. Сели за стол, и вечер пошел, видимо, как обычно. Агния Николаевна взяла к столу рукопись и продолжает работу. Александр Петрович разбирает почту. Прият­ный тихий час.

 

Александр Петрович. Что правишь?

Агния Николаевна. Статью о драматургии Арбузова.

Александр Петрович. А... Хорошо бы нам завести кошку.

Агния Николаевна. Только ее и не хватало. Не переношу кошачь­его запаха.

Александр Петрович. Тебе очки надо. Далеко от глаз страницы держишь.

Агния Николаевна. Свет слабо падает. (Приближает листы к гла­зам.)

Александр Петрович (вытянув ноги, потягиваясь). Работаешь го­ловой, а устают даже ноги.

Агния Николаевна. Болтун, займись пока. (Протягивает мужу журнал.) Только что вышел. Короткая, но, кажется, компактная получилась.

Александр Петрович (читая статью в журнале). Ага... Это ты опять о нем... Вот как!.. Умно, умно...

 

Во время этих реплик Агния Николаевна отрывается от рукописи и взглядывает на мужа. Чувствуется, что статья ей действительно удалась и она ждет одобрения.

 

Агния Николаевна. Ты так и не прочел этого Агапкина?

Александр Петрович. Нет. Выберусь, обязательно прочту.

Агния Николаевна. Надоели эти вьюнцы со своими знаменами неопределенного цвета.

Александр Петрович (кончил читать). Ручка, я тебе скажу, у тебя полновесная.

Агния Николаевна. Как?

Александр Петрович. Здорово выпорола.

Агния Николаевна. Стоит посечь. Способный. Авось пойдет на пользу.

Александр Петрович. Ау нас молодежь — загляденье. Характе­ры, повадки, конечно, тоже вытерпеть надо, но умны, бестии, талантливы. С этаким чувством самосознания.

Агния Николаевна. У вас легче, точные науки. А здесь — идеоло­гия. Тут порой сам черт не поймет.

Александр Петрович. Это верно. У нас, например, этот Агапкин вызвал горячейшие споры, я слышал. Некоторым очень нравится.

Агния Николаевна. Вот, вот! А что нравится, думаешь, понимают?

Александр Петрович. Очевидно, обаяние таланта.

Агния Николаевна. Именно. Посредственность и бездарность куда менее вредны.

Александр Петрович. Да, ты получила приглашение в школу?

Агния Николаевна. Вон валяется.

Александр Петрович. А мне на работу прислали.

Агния Николаевна. До чего у нас любят всякую сентиментальную чепуху. Делать людям нечего!

Александр Петрович (взяв два одинаковых конверта). Целых два? (Читает.) А-а-а, это Сережке... Не распечатывала?

Агния Николаевна. А зачем? Вложили в мой конверт с просьбой переслать, если знаю куда.

Александр Петрович. Да... Неизвестно. Пойдем?

Агния Николаевна. Зачем?

Александр Петрович. Юбилей все-таки, интересно.

Агния Николаевна. Не думаю. Начнется: «А помнишь?», «А зна­ешь?», «А у меня!» А говорить-то и не о чем.

Александр Петрович. Все-таки.

Агния Николаевна. Олечку Носову повидать хочется?

Александр Петрович. Почему Ольгу?

Агния Николаевна. Помню, как ты на нее сладко поглядывал.

Александр Петрович (смеется). Батюшки, ревнует!

Агния Николаевна. Толстенькая, пухленькая, колобок-колобок. А она на тебя, несчастного, ноль внимания. Если бы догадывалась, кто из тебя получится! Проморгала, бедненькая! Она где, не знаешь?

Александр Петрович. Понятия не имею. Кажется, в Иваново тогда учиться уехала. Слушай, честное слово, занятно всех повидать.

Агния Николаевна. Дитё ты, Сашка! Кого повидать? Придет че­ловек пять.

Александр Петрович. И то!

Агния Николаевна. Тараканов, конечно, свою персону не пока­жет. Пришлет телеграмму, благородно извинится. Кстати, я на днях Козина встретила.

Александр Петрович. Пашку? Что же не сказала?

Агния Николаевна. Забыла. Знаешь, кто он?

Александр Петрович. Кто?

Агния Николаевна. В Серпухове овощной базой заведует. Он уз­нал меня, я бы его — ни за что.

Александр Петрович. Ты вообще мало меняешься.

Агния Николаевна. Саша, не подмасливай.

Александр Петрович. Нет, серьезно, ты такой тип женщины...

Агния Николаевна. Саша, когда ты начинаешь говорить о женщи­нах, — выглядишь несерьезно.

Александр Петрович. Пашка овощной базой заведует! Надо же!

Агния Николаевна. Неприятный такой... Говорит, и кажется — вот-вот хрюкать начнет. Я сказала — на лекцию тороплюсь, а то и не отвязал­ся бы. Он и в школе был какой-то вульгарный.

Александр Петрович. Полно тебе, парень был как парень. Раз­битной, правда. Нет, с удовольствием и его повидал бы.

Агния Николаевна. Этот, конечно, осчастливит.

Александр Петрович. Будут и другие.

Агния Николаевна. Кто?

Александр Петрович. Это-то и интересно! Как-то мы всех расте­ряли! (Пауза.) Ты боишься — Сергей придет?

Агния Николаевна. Во-первых, не боюсь, а во-вторых, не думаю, чтобы явился.

Александр Петрович. У меня все время чувство вины перед ним.

Агния Николаевна. Что?

Александр Петрович. Понимаешь, я...

Агния Николаевна. Так ты разведись со мной, очисти свою совесть.

Александр Петрович. Полно, Агния. Я хочу только сказать...

Агния Николаевна (подходя к мужу и обнимая его). Дурачина ты, простофиля! Какая вина, в чем вина? Я уже давно не любила его. Ты никого не вытеснял, ни с кем не сражался, никого не побеждал.

Александр Петрович. Но вышло как-то глупо.

Агния Николаевна. Сашок, все равно это нам с тобой надо было пережить.

Александр Петрович. Но не так.

Агния Николаевна. Ну и зачем же ты пойдешь на этот нелепый вечер? Хоть и невероятно, но вдруг Сергей действительно придет.

Александр Петрович. Думаешь — может?

Агния Николаевна. Иногда и кирпич с крыши на голову падает.

Александр Петрович. Тогда совсем нехорошо не идти.

Агния Николаевна. Почему?

 

Александр не отвечает.

 

Ты мог быть занят, в командировке, болен, мало ли что.

Александр Петрович. Но я не болен, не в командировке.

Агния Николаевна. Тебе не хочется с ним встретиться?

Александр Петрович. У меня смешанное чувство...

Агния Николаевна. О господи, Сашок, что у тебя там с чем сме­шалось?

Александр Петрович. Сам не разберусь.

Агния Николаевна. У меня лично встречаться с Сергеем желания нет. Он тогда фыркнул, вылетел в позе оскорбленного. Значит, ничего не по­нял прежде всего о самом себе.

Александр Петрович. Ну хорошо, хорошо...

Агния Николаевна. Не будем терять вечер, Сашок, не пойдем.

Александр Петрович. Все знают — мы здесь, в Москве, скажут — нос задрали.

Агния Николаевна. С этим я меньше всего считаюсь.

Александр Петрович. Друзья же детства!

Агния Николаевна. Шурик, это малохудожественная литература. Какой тебе Пашка Козин друг детства? В семилетнем возрасте загоняют всех в школу, как барашков, вот тебе и подбор друзей.

Александр Петрович. Нет, Агния, пойдем, мне хочется. Даже надо. Не злись. (Целует ее.)

Агния Николаевна (вытираясь). Ну тебя! (Уткнулась в рукопись.)

Александр Петрович. Разобрать партию в шахматы, что ли...

Агния Николаевна. Вот-вот, займись делом.

Александр Петрович (достает шахматы, расставляет фигуры). Кс-кс-кс!

Агния Николаевна. Ты что?

Александр Петрович.  Ну заведем кошку! Неужели тебе жалко?

 

 

Картина вторая

 

Служебная комната текстильной фабрики. По стенам образцы изделий. За стеной

слышен шум крутильного цеха. Олег Петрович Голованченко работает за столом, пишет. Входит Ольга Михайловна Носова.

 

Носова. Звали, Олег Петрович?

Олег Петрович. Звал.

Носова. Вот я.

Олег Петрович. Вижу.

Носова. Насчет заявления?

Олег Петрович. Заявление твое не убежит, садись.

Носова. У меня там дела...

Олег Петрович. А я тут на бильярде играю.

Носова. Кардовую заело, четвертую у Рыбаковой.

Олег Петрович. Наладчика пошли.

Носова. Я и хотела.

Олег Петрович (снимает трубку). Садись. (В телефон.) Кардовый? Это Голованченко. Что там у вас, четвертая из строя вышла?.. Нет, все нор­мально? Ну, извини. (Положил трубку.) Хоть бы поумней что сочинила. Чу­ешь, значит.

Носова. Чего чую?

Олег Петрович. Чье мясо ешь.

Носова. Чье?

Олег Петрович. Ты думаешь, мне приятно с тобой этот разговор заводить? Такая стоящая работница, мастер дела, можно сказать.

Носова. Ну и что? Я свои личные чувства тут на веретена не наматы­ваю.

Олег Петрович. У всех у нас личные, да управляем мы ими по-раз­ному. Что тебе — мужа мало?

 

Носова молчит.

 

Хороший человек, интеллигентный, инженер, премиальные каждый квартал имеет, ребенок у вас.

Носова. Какой Сережка ребенок! Он уже на втором курсе педагогичес­кого.

Олег Петрович. Тем более. Здоровая советская семья, а ты ее свои­ми, извини, руками разваливаешь. И потом — держала ты это дело пять лет шитым-крытым, ну и держала бы, кой черт на вид выставила?

Носова. Так не я, это Верка Тукина звон подняла. Геннадий на нее чи­хал, так она, как шпионка, за нами бегала.

Олег Петрович. А ты призналась. Признаться-то кто тебя за язык тянул? Говорила бы — нет, и крышка. В замочную скважину эта Верка, поди, не подглядывала.

Носова. Так ведь врать-то уж больше нельзя было.

Олег Петрович. Почему это нельзя?

Носова. Неловко.

Олег Петрович. Логика у тебя, Носова! От мужа к другому бегать ловко, а скрыть срам неловко. А мне теперь разбирать, наказание тебе приду­мывать. Полагаешь, легко? Думаешь, приятно? Я сам человек простой и во всякий там идеализм не верю. Знаю, по этой части бывает разное. Но поря­док есть порядок. Поняла? Чем тебя твой муж не устраивает?

Носова. То есть как — чем?

Олег Петрович. Вот именно.

Носова. Ну уж вы меня извините, это глупый вопрос.

Олег Петрович. Так считаешь? А ты понимаешь, в какое положение свою бригаду ставишь? Ведь тебя убрать оттуда придется, а бригада-то ваша липовая, на тебе одной держится. Ты это учитываешь?

Носова. Так вы меня оставьте.

Олег Петрович. Да как же я тебя оставлю, если ты, извини, амо­ральна? у

Носова. Не аморальна я.

Олег Петрович. Аморальна.

Носова. Да я за Валентином-то Ивановичем знаете как измучилась? Ведь я тогда студенткой была, практику у вас проходила, а он уже инженер был, да еще школьного одного парнишку напоминал. Видом, конечно, не характе­ром. Я и пошла. А он с первых же дней клещ сказался. Как впился в меня... В гости пойдешь, взглянуть ни на кого не смей, а уж если с кем танцевать ста­нешь, — люблю я танцевать, и сейчас люблю, — так он как сыч на тебя из-за стола или из угла смотрит. Уж как с его глазищами встречусь, так и говорю партнеру: извини, устала что-то, посидеть охота. А потом всю дорогу ду-ду-ду! Зачем, почему, кто он тебе? Домой придем — заплачет и с ласками лезет.

Олег Петрович. Так ведь это он любит тебя, дуреха, любит. Оттого и ревнует.

Носова. Любит! Точно я не знаю. Да от такой любви на стенку поле­зешь. Он и дома-то с первых дней все сам делает — и стряпает, и пол моет, и стирает даже. Ему, наверное, бабой надо было родиться, баба так любить уме­ет до беспамятства, до рабства. Я, знаете, бывало, хочу ну хоть яичницу ему изжарить, так он подскочит, сковородку или нож там из рук выхватит: я сам, кричит, сам! Как Сергунька-то родился, так он его купал, пеленал, по ночам к нему вскакивал. А я-то, спрашивается, на что, кто я такая в доме? Я сама хочу за мужчиной ходить, обхаживать, ласкать. Мне ведь женские-то свои на­чала девать куда-то надо. Ну, а Леданов... тот именно такой. Он и в первое-то время, когда лет пять тому назад на меня особо глянул, сразу как-то гордым показался. Он уж тебе яичницу не поджарит! Он, знаете, дома в кресле, как киноартист, развалится, курит, пальцем не пошевелит. С ним хорошо! Я там хозяйка. Да и жаль его — одинокий. До меня у него сарай был, а не комната, а вы теперь пойдите посмотрите.

Олег Петрович. Нет уж, уволь от этого удовольствия. (Помолчав.) А моя, знаешь, ленива. Никакого порядку в доме нет. Да с нами еще мать ее жи­вет, теща, значит. Все говорит — почему я мало зарабатываю. А что я — воро­вать пойду? Ну ладно, это я между прочим сказал, надеюсь, по людям не поне­сешь, ты вроде женщина порядочная. А вообще-то живу хорошо, имей в виду.

Носова. Понимаю.

Олег Петрович. Так что же с тобой делать будем? Кино ты мне рас­сказала интересное, и понимать я тебя, конечно, понимаю. Валентин Ивано­вич специалист замечательный, но уж очень интеллигентный, это и я заме­чал. Все — извините, простите, пожалуйста. В детстве, может, напуган чем был? И Леданов человек качественный... Вот что, Ольга Михайловна, мы с тобой придумаем: в бригаде ты останешься. Носова. Спасибо, Олег Петрович.

Олег Петрович. Погоди благодарить... Но с условием. С Ледановым у тебя все. Обещаешь?

Носова. Нет. Не могу, Олег Петрович.

Олег Петрович. То есть как — не могу?

Носова. Не могу обещать, не хочу.

Олег Петрович. О-бе-щать. Понимаешь намек? А потом уходи ты с ним в самое подполье, чтобы даже эта поганая Верка с собаками не нашла... Слушай, а Верку-то мы переведем на склад сырья. Слава богу, это за три вер­сты отсюда. А? Это идея! На склад! Она девка вообще кляузная. Все передо­вой, передовой выставляется, в секретари комсомола лезет. А мы ее туда не пустим, таких туда теперь не берем. Все! Сделано. На склад! Нет, голова я, голова, а?

Носова. Голова.

Олег Петрович. С людьми работать, Ольга Михайловна, вроде и приятно, а иногда вроде и повеситься охота. И последний вопрос, Носова: что будешь делать, когда муж узнает?

Носова. А он и знает.

Олег Петрович. Верка уж и там наблошила, не пощадила человека!

Носова. Он все пять лет знает.

Олег Петрович. То есть как — пять лет?

Носова. Я ему тогда сразу сказала.

Олег Петрович. Ты?

Носова. Я.

Олег Петрович. А он?

Носова. Жутко вспомнить! Сначала повеситься хотел.

Олег Петрович. Да что ты, вот было бы дело! А потом?

Носова. Мне самой его жалко.

Олег Петрович. Физиономию твою не трогал?

Носова. Нет.

Олег Петрович. Да, интеллигентный, интеллигентный человек. Ну, раз все трое притерлись, ваше дело. И шевелить не буду, только хуже сдела­ешь. А что совсем не уйдешь?

Носова. Боюсь, руки наложит. Да и Сергею не хочу психику ломать.

Олег Петрович. Ну ладно, вертись как знаешь, бедняга, я попритушу мнение.

Носова. Заявление-то мое вы подписали, Олег Петрович?

Олег Петрович. Заявление? Вот оно. (Взял бумажку, лежащую на столе, просматривает.) А кого за себя поставишь?

Носова. Так Леданов и станет, я с ним уже договорилась.

Олег Петрович (просматривает заявление). Юбилей, значит?

Носова. Да. Хороший у нас класс был, дружный. Только мы его не­удачно окончили, в сорок первом. Сразу как горох рассыпало — кто в Таш­кент, кто на фронт. А теперь съедутся, хоть узнаю, кто жив, кто помер.

Олег Петрович. Мальчика-то, которого помянула, увидеть охота?

Носова. Разумеется. Занятно. До того влюблена была! Как угорелая. На гитаре играл. У нас струнный кружок был. Сына-то его именем назвала — Сергей.

Олег Петрович. Ишь ты! Хитра! Взаимно было?

Носова. Ну что вы! Мимо проехало.

Олег Петрович. Чего же? Ты дама видная.

Носова. Простовата была, да и толстая. Меня «колобок-колобок» дразнили.

Олег Петрович. Ему, значит, тонкая талия требовалась?

Носова. Да нет, он хороший был. Просто другой посчастливилось. Аг­нией звали. Красивая! Против нее прямо в сторону сворачивай, не соревнуй­ся. Видная такая, выдержанная, интересная, как будто не рожали, а в мастер­ской на заказ делали.

Олег Петрович. Поженились?

Носова. Слыхала. Вышел бы за меня, ох, я б его ласкала, лелеяла!

Олег Петрович. А может, он там с Агнии-то этой пыль сдувает.

Носова. Конечно. Кто кого больше любит, тот и рабствует.

Олег Петрович. А кто он теперь?

Носова. Не знаю. Я сразу сюда в Иваново в текстильный учиться уеха­ла. Она-то, слыхала, специалист по литературе, критику пишет, звание имеет или степень, кажется.

Олег Петрович. Вона!

Носова. Из нашего класса, если бы не поубивало половины, много бы известных вышло. На меня тогда другой поглядывал, Машков Сашка. Самый зачуханный был, без вида всякого и без цвета.

Олег Петрович. Ишь ты! А поглядывал.

Носова. Чуть не плакала от обиды, надо же именно, чтобы такая мозглюшка тобой интересовалась!

Олег Петрович. А этот где?

Носова. Понятия не имею. Если на фронт попал, первого пришибло. Такие всегда раньше всех лапки разбрасывают. А если эвакуировался, корпит где-нибудь.

 

Вдруг работающие за стеной машины остановились и наступила резкая тишина.

 

Олег Петрович (подписывая бумагу). Ладно, поезжай до субботы. Только смотри не загуляй.

Носова. Вот спасибо вам, Олег Петрович.

Олег Петрович. Пошли обедать.

Носова. Леший с ним, с обедом, в парикмахерскую заскочу, когти по­крашу, брови пощиплю.

Олег Петрович. Давай-давай, покажи там наших, ивановских.

Носова. Московских не переплюнешь!

Олег Петрович. Не переплюнешь, так перечихни. (Достал из стола бутылку, налил четверть стакана.) Перед обедом, для аппетита, дома-то не дают, здоровье берегут... Счастливого пути!

Носова. Спасибо!

 

 

Картина третья

 

Бензоколонка где-то на пути между Днепропетровском и Москвой. Стоит грязная автомашина. Ее моет мойщик, мужчина лет сорока с одутловатым лицом — Мак­сим Петров. Около машины стоит мужчина лет тридцати пяти. Чисто, но по­дорожному одетый. Смотрит, как работает Максим. Это Родионов.

 

Родионов. Поскоблите ее получше, голубушку. (Он в хорошем настро­ении, и ему хочется поболтать.) Давно тут работаете?

Максим (нехотя). Три года.

Родионов. Заправочных станций на дорогах больше стало. Хорошо, удобно... Стекло еще разок протрите, пожалуйста, не очень чисто получилось.

Максим. Потом по второму кругу пойду. (Продолжает мыть кузов.)

Родионов. В Америке этот сервис великолепно поставлен. Подъе­хал — выскакивают два пацана и так на машину набрасываются, будто она их любимая тетя. Через пять минут полное впечатление — это тебе новую из магазина доставили.

Максим. У них качество материалов другое.

Родионов. Это верно. Ничего, скоро и у нас не хуже других будет.

Максим. Пора бы.

Родионов. Много других забот.

Максим. Кругом.

Родионов. Что — кругом?

Максим. Кругом заботы, говорю.

Родионов. Забот много. Но если взглянуть исторически: Россия — от­сталая крестьянская страна, потом революция, разруха, голод, Отечественная...

Максим. Это мы в школе проходили.

Родионов. А по-вашему, в чем причина?

Максим. Не подбивайте меня, товарищ путешественник, на откровен­ность, я человек сердитый.

Родионов. А все-таки? Было бы любопытно.

Максим. Порядочных людей мало, вот что. Благородного крику сколь­ко влезет, а у каждого начальника одна забота — со своего места не полететь.

Родионов. Что же делать?

Максим. А это не мне думать, а тем, за кого я голосую. В Америке, говорите, вам машину языком вылижут. Потому что пружина есть. Во-пер­вых, страх, с работы во мгновение ока вылетишь, если не языком, а во-вто­рых, гроши чего-то стоят.

Родионов. Рубль у нас еще не набрал полного веса, это верно...

Максим. Вы, конечно, мои замечания как угодно посчитать можете. Мол, язык распускает, злобствует. Тут я с одним проезжим разоткровенничал­ся. Сам он меня, сука, на эту откровенность подбил. Так он мне, когда в ма­шину сел, вместо прощального привета знаете что выкрикнул? «В прежние времена сидел бы ты, паразит, где нужно». А? Жаба ядовитая! Я и ответить ничего не мог — помчал. А хотел: «Ты в наше время не там, где надо, сидишь, кабан зажравшийся!» Вот что! Знаете, пришел домой, выпил — я пьющий, это вы по моей физиономии, конечно, видите — и плакать начал. Ведь это он боль мою на гнусность обернул. Верно говорят: каков сам человек, так он и о других судит... Вы кто по профессии будете?

Родионов. Исполняющий обязанности главного инженера металлур­гического завода в Днепродзержинске. Родионов моя фамилия. Любопытно... Я как-то в поезде разговорился с одним спутником по купе — об Америке рассказывал, какие там умные вещи в нашем деле придумали, я туда в коман­дировку ездил. Так, представьте, этот тип в парторганизацию нашего завода на меня заявление написал: не посылайте, мол, таких идейно невыдержан­ных, которые потом буржуазный образ жизни восхваляют. Нелепо, верно?

Максим. Куда уж... Меня Максимом зовут.

Родионов. Очень приятно.

Максим. В Москву тоже в командировку едете?

Родионов. Да, вызывают.

Максим. «Пить давать» или орден?

Родионов. Ни то, ни другое. Для разговора в ЦК.

Максим. А-а-а... Мне бы тоже в Москву полагалось.

Родионов. Ну так что же? Садитесь, поедемте вместе.

Максим. Нет, не поеду... Школа, где я раньше учился, юбилей справ­ляет. Выпуски всех годов съезжаются.

Родионов. Ну и что же вы?

Максим. Что я? А чем рапортовать стану? Там ведь каждый друг перед дружкой выставляться будет. А я чем? Нет уж, пусть они лучше того мальчиш­ку помнят, если вспомнят, конечно. Между прочим, в войну я в артиллерии был, два ордена есть и три медали.

Родионов. Видите!

Максим. Карета прошлого, товарищ Родионов. Мы с сорок первого все в этой карете ехали, медалей у всех много — и у живых, и у мертвых, не удивишь.

Родионов. Что ж дальше не вышло? Обидел кто?

Максим. Никак нет! Это я сам собой таким образом распорядился. (Кончил мыть машину.) Пожалуйста.

Родионов. Большое спасибо. (Осмотрел машину.) Руки у вас золотые.

Максим. Зато голова дубовая.

Родионов (дает деньги). Вы там заплатите, сколько требуется.

Максим. Это непременно. (Кладет деньги в карман.)

Родионов. Я бы все-таки на вашем месте съездил. Такое событие.

Максим (твердо). Не пойдет.

Родионов. Всего вам доброго! (Протянул Максиму руку.)

Максим. Прощенья просим, грязные.

 

Родионов садится в машину.

 

И вам успеха! Пусть у вас там в ЦК коленки-то не дрожат, говорите, что есть, а не то, что вам выгодно или начальству приятно.

Родионов. Так и предполагаю. (Завел мотор.)

Максим. Если по Садовому кольцу поедете...

Родионов. Что?

Максим. Ладно... Счастливо, говорю, вперед двигать!

 

Машина умчала. Максим сидит задумавшись.

 

 

Картина четвертая

 

Маленькое помещение сберкассы. Одно-единственное небольшое окно на улицу, гу­сто покрытое морозными узорами. В сберкассе две женщины — Лидия Степа­новна Белова и Лиза Хренова. Лидия Степановна вяжет. Лиза читает вслух. Обе в пуховых платках, накинутых на плечи. Чувствуется холод. Клиентов нет.

 

Лиза (читает). «Пройдет поезд — под вагон, и кончено, думала между тем Катюша, не отвечая девочке. Она решила, что сделает так. Но тут же, как это и всегда бывает в первую минуту затишья после волнения, он, ребенок — его ребенок, который был в ней, — вдруг вздрогнул, стукнулся и плавно потя­нулся, и опять стал толкаться чем-то тонким, нежным и острым...» Когда в тех­никуме нам этого Льва Толстого в глотку силой пихали, ненавидела, возьму книгу в руки — из души воротит, а теперь в третий раз читаю. До чего много тут про меня есть. Не все, конечно, но порядочно. И главное — точно.

Лидия Степановна. Ты, Лиза, сейф заперла?

Лиза. А как же. Я сама боюсь, когда такие деньжищи. Хотя бы скорей пришел, взял... А вы, Лидия Степановна, чего это сегодня начали?

Лидия Степановна. Димке шапочку.

Лиза. Я бы тоже детей иметь хотела.

Лидия Степановна. Так чего же тянешь? Двадцать восемь ведь.

Лиза. С такой-то рожей кому нужна.

Лидия Степановна. Ты, Лиза, напрасно...

Лиза. Ладно, Лидия Степановна, вы свою доброту не показывайте, мы про себя всё знаем. Да еще фамилией родители удружили: Хренова. (Пауза.) Это надо же, Лидия Степановна! Придет какой-то бугай и потребует: гони, мол, мои восемь тысяч триста семьдесят два рубля сорок две копейки.

Лидия Степановна. Его деньги.

Лиза. Его. А ведь он один, как хвост у собаки. Сгребет свои тысячи, сядет на самолет, улетит к черту на рога, прогуляет свой трехмесячный и на­зад без единой копейки явится. Еще там задолжает кому, знаю я их. Хоть бы купил что, так ведь нет. В чем уедет, в том и явится, только разве галстук ка­кой новый напялит.

Лидия Степановна. Да, странные это люди. Работают как остер­венелые, а потом все спустят.

Лиза. И я их породу не понимаю, боюсь даже... Лидия Степановна, а что, если бы вам восемь тысяч досталось? Что бы вы с ними делать стали?

Лидия Степановна. Понятия не имею.

Лиза. Знаю, вам с ребятами-то да с Алексеем Ильичом большого раз­ворота не сделать. Ну что, а?

Лидия Степановна. Честное слово, не знаю.

Лиза. А я знаю.

Лидия Степановна. Ну, интересно?

Лиза. Во-первых, махнула бы в Якутск, швейную машину купила. (За­думалась.) Матери бы кровать новую, никелированную, с сеткой, и одеяло атласное. Потом... Духов бы купила пузырьков десять... Нет, все вру, все! Ли­дия Степановна, сказать?

Лидия Степановна. Ну?

Лиза. Я бы себе на эти деньги парня завела. И знаете кого? Леньку-электрика. А? Вы его видели? Сила! Я когда его встречаю, все тело холодное делается, во рту сохнет. Он, конечно, не только на меня, но и в сторону-то мою не глядит. Он до денег жадный, везде норовит подкалымить, все свобод­ное время рыскает. И фасонит. Я бы его на эти деньги купила. Купила бы, Лидия Степановна, он бы пошел. Он бы со мной пошел, ко мне!

Лидия Степановна. Что ты, Лиза!

Лиза. Еще как бы пошел!

Лидия Степановна. Так ведь бросил бы потом.

Лиза. Ну и что? На восемь-то тысяч я бы его сколько время держала! Я бы ему по десятке в день. Ну, с моим личиком по десятке, может, и не со­блазнится, я бы ему по двадцать пять. А по двадцать-то пять, это... (Быстро считает на счетах.) Вот! Это триста двадцать дней. Это же год, целый год сча­стья невозможного! Я любила бы его как! Я бы целовала его как! Я бы год на небесах существовала. Люблю-то я его как, если бы вы знали! (Заплакала.)

Лидия Степановна. Это не любовь, Лизочка.

Лиза. Любовь, любовь! Да такая, что вам и не снилось, Лидия Степа­новна! (Стучит по книжке.) Не меньше, чем тут. Если бы не рожа моя стра­холюдная... Нет, я бы эти восемь тысяч таким невозможным счастьем обер­нула!

 

Дверь распахивается. Входит Копылов.

 

Копылов. Привет, девочки!

Лидия Степановна. Здравствуйте, Алексей Васильевич.

Лиза. Привет, Копылов.

Копылов. Ну что там у меня на ваших счетах настукалось?

Лидия Степановна. Восемь тысяч триста семьдесят два рубля со­рок две копейки.

Копылов. Ну сорок две копейки на разживу оставлю, а остальные, извините, попрошу отслюнявить.

Лиза. Тебе аккредитивами или как?

Копылов. Тысячи полторы в карман суну, а остальные пиши бумага­ми, по сапогам распихаю.

 

Лиза выписывает аккредитивы, а Лидия Степановна считает деньги.

 

Лиза. Что делать-то с ними будешь?

Копылов. Лизочка, мы не впервой отправляемся, знаем, что где и куда какая купюра пойдет.

Лиза. Все удовольствия из своих заветных выжмешь?

Копылов. Это справедливо, постараемся. И солнышка получу, и пальмочки мне своими веточками помашут, и с дамочками посмеюсь. Главная сила в них знаешь какая скрыта?

Лиза. Ну?            

Копылов. Свобода действия. А вследствие этого полное обновление организма и зарядка на следующие два года.

Лиза. Как вы там по всем швам от ваших удовольствий не лопаетесь?

Копылов. Сам удивляюсь. И как здесь ничего не берет, и как там не сгораю. Вот какая в нас порода! Я, Лизочка, сюда в двадцать девятом пожало­вал, когда мне ровно пятнадцать лет исполнилось, так сказать, в самые име­нины. Всем семейством доставили за казенный счет.

Лиза. Из раскулаченных, значит?

Копылов. Именно, за этих самых от головокружения посчитали. От головокружения, Лизочка, чего только не померещится. Меня в руднике один раз глыбой по черепу садануло, голова-то как раз закружилась. Сознание вро­де не теряю, а понять не могу — где верх, где низ. Это и называется — голо­вокружение.

Лиза. Зря, что ли, выслали?

Копылов. Ну, это дело не мое, историческое. Я тут быстро акклима­тизировался. А что! Был я крестьянский сын, стал рабочий класс. Того-то уж паренька и вспомнить не могу. Местные нравы быстро освоил, да и почет имею. О материальной стороне уже не говорю, сами знаете. По всему Союзу гулять могу. Только в Курскую губернию не заворачиваю. Запрет наложил.

Лиза. Почему это?

Копылов. Васильков там раньше много было. Теперь васильки сорной травой считают — вывели. Значит, и ездить незачем.

Лиза. А чего же отсюда не уедешь?

Копылов. Я, Лизочка, человек лирический. Так считаю — где у чело­века родные могилы, там его край.

Лидия Степановна (отдавая деньги Копылову). Пересчитайте, по­жалуйста.

Копылов (кладет деньги в карман, не считая). Лидия Степановна, и не потому, что я вас пятнадцать лет знаю, а потому, что презираю недоверие к людям.

Лидия Степановна. В Москву летите?

Копылов. Сначала именно туда. Взгляну, как там ее еще за эти два года припомадили. Вы-то бывали в Москве?

Лидия Степановна. Я москвичка.

Копылов. Да что вы! А я-то, темнота, хвастаюсь. Может, привет кому из родных передать?

Лидия Степановна. Нет у меня там теперь никого.

Лиза (отдавая Копылову аккредитивы). Взял бы ты Лидию Степановну с собой.

Копылов. Лидия Степановна, с удовольствием!

Лидия Степановна. Полно тебе, Лиза!

Лиза. У них там школа, в которой Лидия Степановна училась, юбилей празднует. По радио объявляли. Всех, кто ее окончил, приглашают. Так ска­зать, бал-юбилей.

Копылов. Лидия Степановна!

Лидия Степановна. Нет, нет, не могу, Алексей Васильевич, дела. Дома, да и на работе.

Лиза. Врет она, врет. Вчера мне тут все о школе-то своей рассказывала. Загорелась как! И мальчик у нее там был. Максимом звали. И видеть-то всех хочется.

Лидия Степановна. Перестань, Лиза.

Копылов. А что! Катнем вместе, Лидия Степановна?

Лиза. «Катнем»! На что она катнет-то, откуда у нее такие деньжищи? Мы уж с ней считали, двести пятьдесят два рубля надо — это полтора месяца зарплаты вынь да положь.

Копылов. Лидия Степановна, так я могу...

Лидия Степановна. И не думайте, Алексей Васильевич! Как тебе не стыдно, Лиза!

Лиза. Да от его тысяч все равно что воробью от краюхи. Ведь он их там в такую трубу пустит.

Лидия Степановна. Лиза, как тебе не стыдно!

Копылов. Это ведь точно, Лидия Степановна... Нате, я с превели­ким... (Отсчитывает деньги.)

Лидия Степановна. Алексей Васильевич, я ваших денег взять не могу.

Лиза. Да возьмите вы! Может, его за эти самые двести пятьдесят, как за ту луковку, в рай вытянут.

Копылов (кладет деньги на полочку у окошечка). Лидия Степановна, от самого чистого сердца и с удовольствием. Прошу! Может, ваши-то васильки цветут еще там. Гульните. Леший с ними, с деньгами-то! Дерьма-то! (Быстро вышел.)

Лидия Степановна. В какое ты положение меня поставила, Лиза! Это просто отвратительно. Как нищая какая! (Схватила деньги и, накинув на голову платок, бросилась в дверь.)

 

Слышно, как заревела вьюга. Лиза закрывает окошечко, убирает бумаги. Возвраща­ется Лидия Степановна.

 

Не догнала, исчез. И вьюга-то какая!

Лиза. Поезжайте, душечка Лидия Степановна, поезжайте! Да не будьте вы такой щепетильной. Ему ведь приятно. Доставьте вы человеку удоволь­ствие.

Лидия Степановна. Поехать?

Лиза. Крему мне для лица там в Москве купите. Говорят, такой крем есть...

Лидия Степановна. Нехорошо как получилось... Даже спасибо не сказала.

 

 

Картина пятая

 

Квартира Пуховых в Москве. За окном московская золотая осень. Евгений Пав­лович и его сын Тимофей заняты приготовлением к юбилейному вечеру. Тимо­фей гладит брюки. Евгений Павлович укладывает в чемодан и рюкзак продукты и посуду.

 

Евгений Павлович. Чуть не забыл открывашку для консервов, достань, пожалуйста.

 

Тимофей достает из ящика буфета консервный ключ.

 

А вилки-то, вилки!

Тимофей. Сколько штук?

Евгений Павлович. Сколько? Это, Тема, вопрос... Кончило нас двадцать шесть человек. (Задумался.)

 

Тимофей отсчитывает вилки.

 

Андреянова, Саню Перцова, Адамова, Шурочку, Дубова, Перевалова Колю, Машеньку — семерых, значит, убило.

 

Тимофей отсчитал семь вилок и бросил обратно в ящик.

 

Леонидов Костя в Египте.

 

Еще одна вилка летит в ящик.

 

Сережа Усов пропал куда-то.

Тимофей (вертя в руках вилку). Брать или нет?

Евгений Павлович. Не знаю.

 

Вилка летит в ящик.

 

Ну, нашей с тобой мамы нет.

 

Тимофей тихо кладет одну вилку обратно, наклонился над ящиком.

 

Тема, Тема, Тема... Возьми, пожалуйста, штук двенадцать, больше, пожалуй, никак не будет, наверное, и того меньше. И ножи не забудь.

 

Тимофей передает приборы отцу.

 

Хочу пойти немного пораньше, приготовлю. Ты помоги чемодан взять.

Тимофей. Вы в кабинете естествознания?

Евгений Павлович. Да.

Тимофей. Оставь, я чуть попозже поднесу.

Евгений Павлович. Сговорился с кем?

Тимофей. Наши зайдут.

Евгений Павлович. Кто?

Тимофей. Игорь, Николай, Алла... Инна.

Евгений Павлович. Она куда-нибудь устроилась?

Тимофей. В киноинститут попала.

Евгений Павлович. Вон как... Ей, пожалуй, в актрисы идти самое дело.

Тимофей. Сорок человек на место было, а она прошла.

Евгений Павлович. Может, какое знакомство имелось?

Тимофей. Таланта не допускаешь?

Евгений Павлович. Почему же!

 

Пауза.

 

Тимофей. Папа, это, конечно, не по-современному. Тебе вообще, мо­жет быть, нет дела. Но я хочу жениться на Инне.

Евгений Павлович (помолчав). Меня это действительно касается только косвенно, но если ты сам заговорил... одним словом, я бы не совето­вал.

Тимофей. Не сейчас, разумеется, после окончания института. Но я хочу ей сегодня об этом сказать.

Евгений Павлович. Ты спрашиваешь совета или информируешь?

Тимофей. Ты как считаешь?

Евгений Павлович. Она плохая девочка, Тимофей.

Тимофей. Инна?

Евгений Павлович. Да. Я вел вашу группу с пятого класса и, ду­маю, знаю каждого вдоль и поперек; кажется, могу угадать, что из кого полу­чится.

 

Пауза. Каждый занят своим делом.

 

Тимофей. А я знаю ее с первого класса.

Евгений Павлович. Ты судья необъективный.

Тимофей. Ты тоже.

Евгений Павлович. Не возражаю. (Берет рюкзак, собирается уходить.)

Тимофей. Кстати. Инна маме нравилась.

Евгений Павлович. Мама была добрый человек.

Тимофей. А ты?

Евгений Павлович. Я, вероятно, нет. По скольку вы складываетесь?

Тимофей. По пяти рублей.

Евгений Павлович. У тебя есть?

Тимофей (показывая деньги). Да, ровно пятерка осталась.

Евгений Павлович. А я все истратил. Хотел большой торт купить...

 

Звонок. Тимофей открывает двери. Возвращается с Игорем и Инной. Инна одета восхитительно. Собственно, платье недорогое, но выглядит на ней нарядным. Белые перчатки по локоть придают ей особенно элегантный вид. Игорь тоже наря­ден. Они сверкающие, радостные. Здороваются с Евгением Павловичем.

 

(Ответив на приветствие.) Вы, Инна, оказывается, в кинематографический институт попали?

Инна. Да, во ВГИК. Сама не верю.

Евгений Павлович. Поздравляю.

Инна. Спасибо.

Евгений Павлович. Я всегда считал, вы прирожденная артистка.

Инна. Я тоже мечтала, только признаться боялась.

Тимофей. Я принесу чемодан, папа.

Евгений Павлович (беря рюкзак). Ну, не прощаемся.

Игорь. Мы и рюкзак можем принести.

Евгений Павлович. Нет, спасибо, это необходимо сейчас. (Ухо­дит.)

Игорь. Ребятки, вы слышали? Наши переиграли, решили по десятке скинуться.

Инна. С ума сошли! У меня вообще только трешка.

Игорь. Я сам еле пятерку у своих выморщил. У тебя нет, Тем?

Тимофей. Ни копейки. Папа все на своих потратил. У них из других городов едут.

Игорь. Что-то надо сообразить. (Увидел копилку, стоящую на столе.) В копилке нет?

Тимофей. Поставь, не надо.

Игорь (трясет копилку). Слушай, жмот, тут не только бренчит, тут шур­шит.

Тимофей. Оставь. Погоди, я сейчас к Чибисовым сбегаю, займу.

Игорь (вслед Тимофею). От меня привет!

 

Тимофей ушел.

 

Ты конфетка!

Инна. Нравится?

Игорь. Весьма.

Инна. Эти перчатки делают погоду.

Игорь (заводит магнитофон, с которым пришел. Современный танец). Репетнем?

 

Игорь и Инна танцуют. Игорь хочет поцеловать Инну, та отстраняется.

 

Инна. Ну, не лезь.

Игорь. Что это ты?

Инна. Ничего... Танцуешь ты классно. Пойди в ансамбль, все равно пролетел, возьмут в солдаты.

Игорь. Всех не примешь, кого-то надо было завалить.

Инна. Несчастненький.

Игорь. Я тебя месяц не видел.

Инна. Некогда.

Игорь. Я все знаю.

Инна. Что?

Игорь. Все.

Инна. Ну и что?

Игорь. Ты его сегодня на вечер позвала.

Инна. Да, обещал прийти.

Игорь. Сильна! (Снова хочет ее поцеловать.)

Инна. Я тебе сказала!

Игорь. Почему же?

Инна. У меня к тебе все прошло. Если хочешь, сохраним хорошие от­ношения, нет — отваливай.

Игорь. Ему пятьдесят три.

Инна. Навел справки?

Игорь. В энциклопедии вычитал.

Инна (восхищенно). О нем в энциклопедии есть?

Игорь. А как же.

 

Продолжают танцевать.

 

Инна, но ведь мы... (Опять хочет ее поцеловать.)

Инна (бьет его по рукам). Я сказала!

Игорь. Карьеру делаешь?

Инна. Будешь хамить — по носу съезжу. Покажи еще раз последнее па.

Игорь. Давай. (Показывает движение.)

 

Снова танцуют. Возвращается Тимофей.

 

Тимофей. У них одна бабушка.

Игорь. Ну и что?

Тимофей. Я спросил, не может ли одолжить, а она стала рассказывать, какой у нее радикулит разыгрался, куда стреляет, где ломит, чем натирает. Это значит — денег давать не собирается.

Игорь. А ты бы поахал, поохал, совет дал! В Загорске, мол, вода такая есть, как рукой снимает.

Тимофей. Пойди попробуй.

Игорь. Учись! (Ушел.)

Инна. Почему из копилки не достанешь? Мы бы тебе отдали.

Тимофей. Это мама собирала... Говорила — когда мне исполнится двадцать... шутила, конечно. Так, вроде игры было... Ты умопомрачительна.

Инна. Игорь примерно так же выразился.

Тимофей. Сама это чувствуешь?

Инна. Темка, сейчас иду, все на меня шеи сворачивают, даже бабы.

Тимофей. Еще бы!

Инна. А мне кажется, я не иду, а плыву по воздуху, и такое чувство, как будто все кругом сказка. И дома сказка, и люди сказка, и машины мчатся в какой-то нереальности. Ты знаешь, день ото дня жизнь как-то разворачива­ется. Ведь была та же самая, но как-то не видела, не замечала. Слушай, полу­чится из меня артистка?

Тимофей. Обязательно.

Инна. А, ничего ты не понимаешь! Все думают — я вертушка, я пус­тышка, я ничто. А если мне доведется сказать, я такое скажу! У меня, Тема, есть что сказать. Я такое, Тема, в жизни видела, такое! Только никому никог­да не говорила. Я много про жизнь знаю. (Вдруг.) А главное — она сказка!

Тимофей. Вон у нас соседка: пятеро детей, муж пьяница, от корыта не отлезает. Ей сказка!

Инна (кричит весело). И ей должно быть сказка! Всем! Я никогда, Тем­ка, в жизни ничего не боялась. Только когда маленькая была. И не боюсь. И не буду бояться! Ты знаешь, я напролом буду идти. И мне везет. Мне будет везти, я знаю. У тебя поет внутри?

Тимофей. Что поет?

Инна. Что-то. Ты умный, Темка, у тебя должно петь. Слушай, ты поче­му биофак выбрал? Была идея?

Тимофей. Скорее, чувство.

Инна. Ну?!

Тимофей. Когда мы узнали — что с мамой, я не мог понять: она хо­дит, смеется, накрывает на стол, ни о чем не догадывается, а мы знаем — она скоро исчезнет совсем. И ничто не может остановить. Я чувствовал абсолют­ное бессилие, как у дикаря перед природой. Понимание своего пигмейства. И я буду искать этого губителя моей матери...

Инна. Темка, ты найдешь! Именно тебе поставят золотую статую!

Тимофей. Можно я тебя поцелую?

Инна (сморщившись). Не надо.

Тимофей (не слушая и не замечая). Можно? (Берет Инну за руку, при­тягивает к себе.) Можно?

Инна. Ну ладно... Ой, какая же я дрянь!

Тимофей. Ты чудесная.

 

Целуются. Возвращается Игорь.

 

Быстро она тебе про радикулит высказалась.

Игорь. Во-первых, не так быстро, это тебе показалось. А во-вторых, она о спазмах сосудов головного мозга поведала — заслушаешься!

Инна. Подождите, я к Алле сбегаю, — может быть, повезет. Тут близко, я мигом. (Уходит.)

Тимофей. Ты целовался с девчонками?

Игорь. Само собой.

Тимофей. А я в первый раз.

Игорь. Неподнятая, значит, целина. Поздравляю с первой бороздой. Предупреждаю, Тимофей, Инка довольно поганая девчонка.

Тимофей. Будет тебе!

Игорь. Говорю, что знаю. По глазам ангел, по нутру черт.

Тимофей. Психолог.

Игорь. По дружбе говорю — не влипай. Ты дурашливый. Всерьез при­нимаешь то, что всерьез принимать нельзя. Ну, одним словом, наколешься.

Тимофей. Она любит меня.

Игорь. Да что ты! Объявила?

Тимофей. Ты же видел.

Игорь. Что?

Тимофей. Когда вошел.

Игорь. О господи, что значит позднее развитие! Ты всерьез? Тема, брось. Это я тебе первое, что говорю. Брось, вырви, зарежь, разбей, унич­тожь, вытопчи.

Тимофей. Почему?

Игорь. Ой-ой-ой-ой! Это надо же! В церковь сходи, помолись, окрес­тись!

Тимофей. Почему креститься? Что я, не знаю Инну?

Игорь. Именно тебе она больше всех не подходит.

Тимофей. Почему?

Игорь. Потому что она свободная.

Тимофей. То есть?

Игорь. А у тебя принципы.

Тимофей. И что?

Игорь. Неконтактно получится. Никаких гарантий. Даже если замуж за тебя выйдет — что хочешь вытворять будет. В любой день убежит. Куда глаз глянет, туда и помчится. Нет у нее таких концов, за которые держать можно. Вон на Аллу с Николаем посмотри. Алла так на положение Пенелопы и ме­тит, если Николая в армию возьмут. А Инна...

Тимофей. Я сам буду говорить с ней.

Игорь. «Нет» отрежет, это я тебе гарантирую. Думаешь, она в киноин­ститут так попала? Сверхталант? Туда без блата носу не просунешь. Она с Алексеем Алексеевичем познакомилась.

Тимофей. С каким Алексеем Алексеевичем?

Игорь. С Каменевым. Народным-перенародным и двадцать раз лауре­атом...

Тимофей. Ну и что?

Игорь. Она сначала мне сама рассказывала. На улице изловила. Бежа­ла за ним до самого его дома. Он ей сперва брысь говорил, а потом, видать, сам рот разинул. Киношники знаешь какой народ? Он сегодня на вечер явит­ся, она его пригласила. Притащится на коротком поводке. Теперь понял?

Тимофей. Что?

Игорь. Не дошло?

Тимофей. Инна не пойдет на это.

Игорь. Побежит. Артистки, говорят, чтобы роль получить...

Тимофей. Брось ты!

Игорь. Что мы ей? А от него удовольствий куча: и лестно, и карьера движется, и в рестораны высшего класса. Денег-то у него курочки не клюют. С этим Алексеем Алексеевичем я обязательно покалякаю. Одно дело мы с тобой, а ему пятьдесят три, я в энциклопедии вычитал. Это же подлость. Это же, знаешь, ни в какие ворота не лезет... Слушай, давай вместе дадим ему раз­говорчик!

 

Входят Алла, Инна, Николай. Алла и Николай тоже нарядные и счастливые.

 

Инна. Это надо же, как не везет! Одни не дают из жадности, другие с воспитательной целью, у третьих нет. Что делать, ребята?

Игорь. Не достала?

Алла. И у нас, как назло...

Николай. Мои в Крыму. Я на жестком пайке у тетки.

Тимофей. Достанем. (Берет копилку.) Что-нибудь в ней да имеется. (С размаху бьет ее о край стола.)

 

Копилка разбивается, деньги — мелочь и бумажки — разлетаются в стороны. Все, кроме Тимофея и Игоря, наклонились, подбирают.

 

Инна. Мальчики, тут рублей сто!

 

Инна, Алла, Николай, размахивая деньгами, скачут, кричат с радостью: «Ура!»

 

 

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

 

Занавес

 

Еще прежде чем откроется занавес, звучит знаменитый «Школьный вальс» и голос по радио объявляет: «Выпускник 1935 года гвардии генерал-лейтенант Иван Полозов». Медленно раздвигается занавес. Тот же голос: «Выпускники 1948 года лауреаты Госу­дарственной премии Ирина и Геннадий Калиткины. Поясняю для подруг Ирины — девичья фамилия Филатова».

Занавес открыт. Сцена совершенно свободна от декораций, только паркетный пол, на котором кружатся пары. Это люди всех возрастов в форменной и штат­ской одежде. Может быть, по мере того как голос по радио объявляет прибывающих, они входят в круг.

Голос по радио: «Член-корреспондент Академии медицинских наук, выпускник 1931 года Постников Константин». Вальс. Голос продолжает: «Тараканов Илья, про­фессор химии, выпускник 1941 года. Повторяю объявление: «Выпускники двадцатых годов размещаются с классах первого этажа, выпускники тридцатых годов — в клас­сах второго этажа, выпускники сороковых годов — в классах третьего этажа, выпуск­ники пятидесятых годов — в классах четвертого этажа и, наконец, выпускники шес­тидесятых годов — на пятом этаже». Немного в стороне от вальсирующих стоят двое пожилых мужчин, очевидно, самые первые выпускники этой школы, смотрят на нарядных, кружащихся в вальсе людей.

 

Первый. Как из заграничной кинокартины.

Второй. Красиво.

Первый. А помнишь, в наши-то годы за ленты-то да за галстук това­рищеский суд в этой же самой школе, в этом же зале?

Второй. Да, да. Помню, Таню Преображенскую... Ты помнишь Таню?

Первый. А как же. Чистенькая такая, нежная, глазки темные.

Второй. Глаза у нее голубые были.

Первый. Карие, я помню.

Второй. Голубые, тебе говорят. Я уж как-нибудь не забыл. Доктор она потом была. В войну убило.

Первый. Убило? Да что ты! Татьяну-то! Надо же.

Второй. Под Вязьмой в сорок первом. При ихнем прорыве. Я не об этом. Помнишь, я говорю, как ее судили за то, что на вечер «Памяти Девято­го Января» в шелковых чулках пришла?

Первый. Вроде припоминаю.

Второй. Не помнишь. Йод принимай по пяти капель, запивай молоком.

Первый. Эксперимент тогда был.

Второй. И вот, представь себе, в те бы годы такие нарядные? Что было бы?

Первый (тихо). Всех бы к стенке и из пулемета.

Второй. Точно. Посмотри, молодые-то, как птички райские.

Первый. Хороши!

Второй. Переливаются...

Первый. Пойдем по классам походим, вспомним.

Второй.  Пойдем... Слушай, у тебя нет такого странного ощущения, будто той жизни не было, а так — во сне снилось?

Первый. Представь себе, есть. По школьной лестнице стал поднимать­ся, дрожь какую-то почувствовал.

 

Идут, разговаривают на ходу.

 

Второй. Ты, значит, как после войны в Рыбинске обосновался, так и сидишь?

Первый. Да, элеватором ведаю.

Второй. На пенсию, значит, не захотел?

Первый. Боюсь.

Второй. А я капитулировал, в прошлом году вышел.

 

Уходят.

Постепенно гаснет свет. Исчезают танцующие. Голос по радио: «Полярный летчик, выпускник 1961 года...» Когда вновь зажигается свет, мы видим класс школы. Это кабинет естествознания в своем девственном школьном порядке. На подоконниках цветы и аквариум, на стенах наглядные пособия; над грифельной доской маленький государственный флажок с серпом и молотом в углу, в желобе мел и тряпка. На шка­фу чучела птиц, а в углу на постаменте человеческий скелет.

Музыка доносится издалека. Голос по радио также звучит еле слышно. С рюкзаком входит Евгений Пухов, с ним Павел Козин.

 

Козин. Значит, Женя, ты тут хозяин.

Пухов. Хозяин не хозяин, во всяком случае — дома.

Козин. Да, лучше школы ничего не придумаешь. Потом такая болтан­ка начинается.

 

Пухов расстилает на столе скатерть, ставит приборы, а позднее налаживает проекци­онный фонарь. В дверь просовывается голова женщины  с невероятной прической.

 

Женщина. Сорок четвертый здесь?

Козин. Тут сорок первый.

Женщина. Извините. (Скрылась.)

Козин. Наших много пришло?

Пухов. Видел Лидочку Белову, она из Якутии приехала. Тараканов здесь...

Козин. Это я по радио слышал, объявляли нашего туза козырного. Слушай, а все-таки это свинство: одних объявляют, а другие в двери валом валят, а об них ни слова, точно это мухи.

Пухов. Те особо выдающиеся.

Козин. Равенства нигде нет, вот что, Женя.

Пухов. Ну, хочешь, я пойду попрошу — тебя объявят.

Козин. Леший с ним, я вообще заметил.

Пухов. Шабина Агния здесь с Александром.

Козин. Слушай, я ведь и не знал: она Сергея-то Усова бросила. Что там вышло? Сашка с Сережкой какие друзья были! Маркс и Энгельс! Как это Аг­ния переменяла?

Пухов. Не знаю и в такие дела вмешиваться я не люблю.

Козин. Сережка же мировой парень был, блеск! Один раз мы с ним, правда, лихо подрались, но все равно замечательный парень. Сашка-то про­тив него хиляк. Помнишь, все от меня бегал, боялся.

Пухов. Бил ты его.

Козин (смеется). Верно. Не люблю жидких. Но, видишь, не зря старал­ся. Дурь выбил, вот какой ученый получился! А Сергея тут нет?

Пухов. Нет.

Козин. Он-то где?

Пухов. Не знаю, потерял из виду. Кончил строительный...

Козин. А-а-а, все ясно! Особо не отличился. Агния с головой, сообра­зила, переиграла мужика на деньги. Бабы! В чем-то они умны, в чем-то дуры. Верно? Жинка все упаковывала?

Пухов. Валя семь месяцев тому назад умерла.

Козин (опешив). Тю!.. Что ты!.. Я и не знал... (Начинает помогать Пухову сервировать стол.) Ай, Валюшка, Валюшка, прыгала, чирикала, и на тебе. Что же это она кончики-то раньше времени отдала?

Пухов. Рак. Как в воздухе, знаешь, растаяла. (Голос его дрогнул.)

Козин (с ужасом). Рак! В таком-то возрасте. Понимаешь, эти ученые что-то там мудруют: ракеты, планеты! А обыкновенного массового заболевания лечить не могут. Тут рак, там рак, ходишь, понимаешь, как по жердочке.

 

В дверь заглядывает Ольга Носова.

 

Ольга. Сорок первый? Ой, товарищи! (Входит, здоровается. Она тоже нарядная, причесанная.) Пушок, это ты? Здравствуй!

Пухов. Здравствуй, Оля!

Ольга. Ай-ай-ай, куда волосы дел?

Пухов. Надоели, выбросил.

 

Обнимаются.

 

Козин. Носова, привет!

Ольга (идя ему навстречу). Здравствуй, Андреянов!

Козин. Тьфу тебя, Андреянов умер давно, я — Козин.

Ольга. Павлик! Ведь это надо же!

Козин. Колобок-колобок, кто тебя съел? Ты, мать, больно худа стала.

Ольга. Диета. В три смены. Говорят, худые дольше живут.

Козин. Ну, пока толстый сохнет, худой сдохнет.

Пухов. Ты где живешь, кем работаешь?

Ольга. Текстильщица. В Иваново — сменный мастер, фабричный люд!.. Рюмочки, бутылочки, класс! Ой, как хорошо! Люблю я вас, мальчики! (Обняла обоих.)

 

Открывается дверь, заглядывают молодые мордашки.

 

Девочка. Скажите, пожалуйста... Ой, здесь старички! (Скрылась.)

Ольга. Вот гадюки!

Пухов. Увы!

Козин. Я в Серпухове овощной базой заведую.

Ольга. Не боишься? У вас в торговой сети, говорят, чуть оплошал — за решетку.

Козин (смеется). Ничего, круговую оборону держим.

 

Входят Тимофей и Игорь. Они вносят чемодан. Здороваются.

 

Пухов. Это мой сын Тимофей, его приятель Игорь.

Ольга. Сын!

Козин. Вона! Слушай, Женя, откровенно говоря, ты — это не ты, а вот он — это ты.

Ольга. Вылитый!

Тимофей. Папа, тебе нужны были деньги. (Отдает деньги.)

Пухов. Откуда раздобыл?

Игорь. Мы достали.

Тимофей. Я из копилки взял.

Пухов. Зачем же?

Тимофей. Надо было.

Пухов. Что с тобой?

Тимофей. Что? Все нормально.

Козин. Носова, приглашаю на тур вальса.

Ольга. Была не была! Пушок, айда с нами.

Пухов. Сейчас.

 

Ольга Носова и Павел Козин ушли.

 

Что-нибудь случилось, Тимофей?

Тимофей. Все нормально!

Пухов. Не хочешь говорить?

Тимофей. Не хочу.

Пухов. Только одно помни. О своей чести. Не урони ее. Ни при каких обстоятельствах. Постарайся. И еще: мы с тобой только двое — ты и я... я и ты... Подойди-ка сюда.

 

Тимофей подходит.

 

(Поправляет ему воротник.) Криво сидит.

Тимофей. Спасибо.

 

Евгений Пухов уходит.

 

Игорь. У родителей нос, я тебе скажу, — за версту паленое чувствуют.

 

Входит Сергей Усов.

 

Сергей. Здесь переиграли.

Игорь. Что?

Сергей. Сорок первый должен быть.

Игорь. Да. Мы ретируемся. (Идет к двери.)

Сергей. Ребята, тут в школе струнный оркестр еще существует?

Игорь. В совершенно захудалом виде, но есть. У нас в нем самые от­стающие подвизаются.

Сергей. Да ну! Переменились интересы общества. Послушайте, вы тут, я вижу, свои люди, раздобудьте гитарку.

Игорь (показывая на Тимофея). Вот он у отца ключ может попросить.

Сергей. Твой папа этим делом заведует?

Игорь. Нет, его отец учитель математики.

Сергей. Математики. Не Пухов ли, случаем?

Игорь. Именно.

Сергей. Тимофей?

Тимофей. Да.

Сергей. Ах, Тема, Тема, вот ты какой получился... У тебя синий само­кат в детстве был?

Тимофей. Был.

Сергей. Ну вот, ради этого самоката добудь гитару, только отцу не го­вори, что тому, кто про самокат вспомнил.

Тимофей. Хорошо.

 

Голос по радио: «Дорогие друзья! У микрофона представитель отдела народного об­разования Петр Васильевич Кукушкин». Кашель. В микрофон слышно, как Кукуш­кин пьет воду.

 

Сергей. Идите проверните операцию. Речь я вам потом перескажу сво­ими словами.

 

Ребята уходят. Голос Кукушкина: «Дорогие товарищи! Мне выпала приятная обязан­ность поздравить бывших славных учеников нашей славной и передовой школы...» Сергей в это время разглядывает класс. Входит Лидия Белова. Голос по радио затихает.

 

Лида. Сорок первый здесь?

Сергей. Вы сорок первый?

Лида. Да.

Сергей. Я тоже.

 

Всматриваются друг в друга.

 

Лида. Усов? Сережа?

Сергей. Сережа.

Лида. А меня не узнаете?

Сергей (смущен). Честно признаюсь, нет.

Лида. Лида я, Белова.

Сергей. Лида! Лидочка! Ай-ай-ай, как нас время перерисовало.

Лида.  Нет, вы не очень изменились.

Сергей. Теперь переходи на «ты», Лидочка.

 

Здороваются.

 

Лида. А Агния где?

Сергей. Агния? Здесь.

Лида. Как она?

Сергей. Танцует в общем зале.

Лида. Все хорошо?

Сергей. По-моему, чудесно.

Лида. Да, да, я ее статьи читаю. Прекрасно пишет! Я, конечно, в этом деле не специалист, но, по-моему, просто замечательно!

Сергей. Здорово пишет.

Лида. Дети есть?

Сергей. Лидочка, мы давным-давно разошлись.

Лида. Да что ты! Сережа, прости... Почему же ты ее оставил?

Сергей. Лидочка, она — меня.

Лида. Выдумываешь!

 

Сергей разводит руками.

 

За другого вышла?

Сергей. Именно. За Сашу Машкова.

Лида. За Сашу? Вы же такие друзья были.

Сергей. У бога всего много.

Лида. Как же так?..

Сергей. Вот этак.

Лида. Извини, пожалуйста.

Сергей. Ничего, ничего, я уже давно очухался.

Лида. Сейчас-то ты ее видел?

Сергей. Издали.

Лида. Не хочешь подходить?

Сергей. Хочу подойти.

Лида. Ты кем работаешь, где?

Сергей. Во Владивостоке, капитан дальнего плавания.

Лида. Смотри, а мне говорили — в строительном учился.

Сергей. Переменил.

Лида. Капитан тебе больше идет.

Сергей. Похож?

Лида. А я в Якутии, в сберкассе работаю. Муж счетовод. Двое детей, мальчики. Димке всего семь, а старшему шестнадцать, Юрий... В общем, ни­чего особенного не представляю.

Сергей. Двое детей! Муж! Якутия! И ей все мало! Ох, люди, люди!.. И не стыдно? Завидущая!

 

Смеются. Входит Игорь, передает Сергею гитару.

 

Игорь. Только верните, пожалуйста.

Сергей. Украду, имей в виду.

 

Игорь уходит. Голос Кукушкина по радио: «Я заканчиваю. Еще раз от имени городс­кого отдела народного образования поздравляю дорогих юбиляров с вашим замеча­тельным праздником. Желаю успехов в труде на благо нашей Родины и счастья в личной жизни». Другой голос: «А сейчас вы услышите вот что». Раздается длитель­ный школьный звонок. «Прошу не опаздывать в классы! Прошу не опаздывать в классы!» Мы слышим, как все этажи предполагаемого здания школы наполняются людским гулом.

 

Лида (слушая). Изумительно!

Сергей. Лидочка, что я здесь — не говори пока, храни тайну вклада (Ушел.)

 

Почти сразу же появляется Евгений Пухов.

 

Пухов. Лида! Ты уже здесь. Наливаем.

 

Пухов и Лида разливают вино в рюмки. Входят Агния Шабина с Александ­ром Машковым,  Илья Тараканов, Павел Козин, Ольга Носова.

 

Друзья! Садитесь, пожалуйста.

Тараканов. Слушайте, я хочу сесть на то место, где раньше сиживал.

Голоса. И я, и я!

 

Все ищут свои места, рассаживаются за парты.

 

Пухов (взяв мел). Заношу в журнал всех, кто явился. (Пишет на доске имена и фамилии присутствующих.)

Лида. Нет, ты не здесь был, тут Максим сидел.

Козин. Какой Максим?

Лида. Петров.

Козин. А-а-а... да, да...

Александр. Славный парень был. Помните, какие на брусьях колена выкидывал?

Лида. Где он, никто не знает?

Тараканов. Лично я понятия не имею.

Козин. Саша, ты на Сережино место уселся. (Хохочет.)

 

Неловкое молчание.

 

Ольга. До чего же ты, Павлик, цельной натурой сохранился.

Агния. Девочки, положа руку на сердце, кто из вас не бегал за Сере­жей? Я и выскочила за него всем вам назло: вот, мол, я какая! Такие выходки даром не проходят.

Ольга. Неужели не любила?

Агния. Что ты! Без ума была. (Смеется.) Вот именно — без ума.

Козин. Теперь поумнела?

Агния. Возраст, Павлик, обязывает.

Александр. Кстати, Павел, ты путаешь, я сидел именно здесь, а Сер­гей вот тут (показывает место рядом), у стенки.

 

Все молчат, поглядывая друг на друга.

 

Тараканов. Не густо нас.

Александр. Видимо, некоторые не знают.

Лида. По радио объявляли.

Ольга. С работы, может, не отпускают.

Пухов. Да, есть две телеграммы. (Достает из кармана телеграммы.) От Кости Леонидова. (Читает.) «Поздравляю, шлю горячий, африканский при­вет». Он в Египте, по электроделу работает. И еще. (Читает.) «Если вспом­ните, выпейте за меня. Петр». А какой Петр, не знаю. Кто-нибудь помнит?

Александр. У нас, по-моему, два Петра было.

Козин. Выпьем за Петра Первого и за Петра Второго.

Пухов. Товарищи, я приготовил маленький сюрприз. Паша, выключи свет.

 

Козин выключает свет. На белой стене вспыхивает чуть потертая фотография — школьники в пионерских галстуках. Они расположились так, как обычно рассажива­ет фотограф, снимая группу.

 

Это мы в седьмом классе.

 

Большая пауза. И в темноте раздаются голоса.

 

Козин. Я вон на полу сижу слева.

Агния. Я около учительницы.

Александр. Как ее звали?

Тараканов. По-моему, Анна Владимировна.

Пухов. Маргарита Владимировна.

Ольга. Да, да!

Тараканов. Я сзади стою, крайний справа.

Ольга. Какая я смешная была.

Агния. Многих не помню.

Александр. И я.

Ольга. Что это за точки около некоторых?

Пухов. Это я отметил: кого на войне убили.

Лида. Женя, а кружочком кого обвел?

Пухов. Это Валя Кашина. Жена моя. Умерла.

Тараканов. А-а-а...

 

Пауза.

 

Пухов. Включи, Павлик, свет.

 

Загорается свет. Все сидят молча, очевидно, погруженные в раздумье.

 

Тараканов. Интересно...

Лида. Какие мы были симпатичные.

 

За стенами комнаты воцаряется тишина.

 

Тараканов. Тишина. (Вставая, тихо.) Видимо, за тех, кого нет.

Лида (вставая). За тех, кого нет.

Ольга  (вставая). За них.

 

Все молча пьют. Дверь открывается, робко входит Максим. Одет он прилично, но все же выделяется определенной скромностью своей одежды, особенно староватым ее фасоном. На пиджаке два ордена и три медали.

 

Максим. Здесь выпуск сорок первого года, товарищи? (Стоит, расте­рянно на всех смотрит, не зная, что делать.)

Пухов. Вы какого года?

Максим (от волнения хрипло). Сорок первого. Петров я, Максим Ива­нович.

Лида (почти с ужасом, тихо). Максим...

Максим. Да. Я не хотел ехать, а потом думаю — ладно, хрен с ним, поеду с попутной. Я хороший костюм в чистку отдал, извините. Друзья все-таки, думаю...

Пухов. Проходи, Максим, проходи. Ты где раньше сидел?

Максим. Где? Черт его знает где. Забыл.

Лида. Вот здесь, по-моему. (Показывая место позади себя.)

Максим. Мне, значит, туда?

Пухов. Да.

 

Максим идет на свое место. Пухов пишет на доске фамилию Максима.

 

Максим. Я немножко выпил. На грузовике ехал, боялся — просквозит в кузове.

Тараканов. Мы тут тоже отметку сделали.

Максим. Это конечно. (Лезет в карман.) С меня сколько причитается?

Пухов. Потом, Максим, потом.

Максим. Ладно... (Сел.)

Агния. Кстати, товарищи, надо Жене собрать со всех.

Пухов. Успеется.

Ольга. Мы, Максим, за погибших выпили.

Пухов (передавая Максиму рюмку с вином). Твоя.

Максим (вдруг встал, вытянулся, громко). Вечная память погибшим за честь и независимость нашей Родины. (Выпил, сел.)

 

Большая пауза. Все сидят, смотрят друг на друга и не знают, о чем говорить.

 

Ольга. Вот мы и получились, ребятки.

Тараканов. Действительно. Впереди, может быть, новая работа, даже награды, звания, но, в общем, каждый из нас есть то, что есть.

Агния. Увы, правда.

Максим (вдруг). «Не успели оглянуться, как зима катит в глаза...»

Козин. Тебе, Илья, пятерка за поведение.

Тараканов. Да, мне как-то посчастливилось.

Козин. Женя, слушай, поставь там против его фамилии пять, пусть красуется.

Тараканов. Ну что вы, что вы!..

Пухов. С удовольствием. (Против фамилии Тараканова ставится цифра пять.)

Лида. Хорошо быть известным ученым, Илюша?

Тараканов. Известный ученый, Лида, чувствует себя грузовиком с прицепом. Иногда едешь на дачу, смотришь, как из карьера возят глину. Вот так и ты — целый день пыхтишь-пыхтишь...

Лида. Не сочиняй. Такая судьба!

Тараканов. По-моему, Лида, судьба — это твои руки, твой мозг, твоя воля и — если это не нарушает норм нравственности — твои зубы. Да, да, и зубы. Иногда так приходится кусаться...

Александр. Это верно.

Агния. Сиди уж ты, зубастый!

Лида. Агния и Саша тоже по пятерке заработали.

Пухов. Не возражаю.

Александр. Ну, товарищи, глупая какая-то игра получается. Все живы, значит, всем пять, и никаких распрей!

Ольга. Не выдумывай, чего уж тут говорить! Всех нас в одной школе учили одни учителя, одни учебники зубрили, для всех одни и те же дни и годы были отпущены... Ты, Саша, для благородства хочешь. А по-честному? Могу ли я, к примеру, с Агнией вровень стать?

Козин. Лидия тоже не туза к десятке прикупила.

Ольга. Или Козин.

Козин. Что Козин! Я все-таки заведующий.

Ольга. Ты, Лидочка, согласна со мной?

Лида. Конечно.

Максим (перебивая). Лида? Белова?

Лида. Да.

Максим (долго смотрит на Лиду). Здравствуй.

Лида (чувствуя неловкость). Здравствуй.

Ольга. О мертвых наших не говорю. У них у всех одна отметка — пять с крестом. А я могу похвастаться: на работе ценят, не из последних, но все равно больше как на три с плюсом не потяну. Зевала много, танцевала, в об­щем — грешила. Вот и поставь мне эту отметку, Женя.

Козин. Мне, надеюсь, против четверки возражать не будете? Все-таки заведующий.

Лида. Ох, а я еле-еле на тройку натягиваю.

Александр. Глупо, товарищи, глупо!

Максим. Ничего не глупо! Что вы со мной-то стесняетесь? Мне пря­мо низший балл вкатывайте!

Александр. Почему? У тебя такие знаки отличия.

Максим. Эти отметки мне за прошлые уроки выставили. (Кричит.) А теперь два, слышишь! Ставь два, ставь! (Идет к доске, сам ставит себе жир­ную двойку. Возвращаясь на место, останавливается около Тараканова.) Это ты... Ты кто?

Тараканов. Я Илья Тараканов.

Агния. Профессор химии.

Максим. Вы, товарищ Тараканов, правильно произнесли. Судьба твоя — твоя судьба. (Ушел на место, сел.)

 

Пауза.

 

Агния. Да, воля, упорство и каторжный труд — другого пути ни для кого не было, нет и не будет, если хочешь чего-то добиться и хотя бы кем-то стать.

Максим. А Сережки Усова тут среди вас нет?

Ольга. Нет.

Тараканов. Прекрасный парень был. Где он?

Агния. Как сквозь землю.

Ольга. Видимо, не задалось.

Тараканов. Обидно. Честно говоря, мы, мальчишки, все на него по­ходить хотели. И если я чего-то добился, до некоторой степени ему обязан. Он, так сказать, стимулировал.

Александр. Да, да.

Козин. Сергею только за то, что такую красавицу и знаменитую жен­щину не удержал, чистая двойка.

 

Открывается дверь, но никто не входит. Голос за дверью под аккомпанемент гитары поет какую-то песню конца тридцатых годов. Может быть, «Брось сердиться, Маша, ласково взгляни, жизнь прекрасна наша, солнечны все дни». Спокойно появляется могучая фигура широко улыбающегося Сергея Усова. Каждый реагирует на его появление по-своему. И Лидочка, которая смеется, и Агния, которая вся насторожи­лась, и Александр, поднявшийся с места, и улыбающийся Тараканов, и, наконец, Максим, Ольга и Козин, восклицающие:

 

Ольга. Сережа!

Козин. Сергей!

Максим. Усов!

Сергей. А мне какую отметку поставите, судьи всего человечества?

Козин. Да ты кто теперь?

Сергей. Начальник строительства гидроэлектростанции на реке Или.

Ольга, Пухов, Козин (вместе). Пять, пять, пять!

 

Возникает «Школьный вальс». Темнеет. Класс исчезает.

И снова множество кружащихся в танце людей. Голос по радио: «Внимание, внимание!» Вальс прекратился, танцующие остановились. «У микрофона старейшая учительница школы, бывшая заведующая учебной частью, всем вам знакомая...» Хриплый старушечий голос перебивает: «Ныне персональная пенсионерка...» Голос по радио: «...заслуженная учительница республики Татьяна Андреевна Орлова».

 

Голос Орловой. Я не задержу вас долго, вам всем плясать и хвастать охота. Я вам раньше все самое главное сказала, и если уж не дошло тогда, те­перь не дойдет бесспорно. Я рада вас видеть, во всяком случае мне приятно видеть вас не в школьной форме мышиного и коричневого цвета, в которой вы и сейчас у меня в снах кошмарами мелькаете. В жизни нашей много прекрасного и, мягко выражаясь, вполне достаточно всякого безобразия. Рань­ше вы считали, что все недостатки жизни происходят от взрослых, а теперь получилось, что эти взрослые вы сами. Так что сваливать вам теперь уже не на кого, спрашивайте с себя. Что сделаете, то и будет. Понятно? Ну, танцуйте.

 

Аплодисменты. И вновь вальс. Он звучит тихо, но все же кружение не останавлива­ется.

На авансцене справа и слева группы молодежи. Инна, Тимофей, Игорь, Алла, Николай, Федор, Катя.

 

Николай. Старуха того закала.

Тимофей. Инна, мне хочется поговорить с тобой.

Инна (рассеянно). Сейчас... (Не двигается.)

Игорь (Тимофею). Она Каменева ждет. Ты его когда-нибудь видел?

Тимофей. Только на фотографии.

Игорь. Сейчас осчастливит, наяву покажется.

Катя. Ты во что веришь?

Николай. В то, что дальше будет лучше и лучше.

Алла. Я верю в смысл, в какой-то смысл.

Федор. Что значит в какой-то? Туманно.

Николай. В идеальную организацию человечества на земле.

Федор. А дальше?

Николай. Дальше я локализую свою мысль.

Федор. И это тебе удается? Счастливец!

Игорь (Тимофею). Ты посмотри на нее — лопнет от нетерпения! У! Не­нормальная!

 

Темнеет. Музыка тише. Возникает часть раздевалки. Множество висящих плащей и летних пальто. Агния Шабина и Ольга Носова.

 

Ольга (достает из кармана плаща сигареты). Ты не куришь?

Агния. Нет.

Ольга. Я тоже редко. Только когда выпью. Ну?.. (Закуривает.)

Агния. Он, Оля, совсем не тем оказался. Знаешь, цветок без завязи.

Ольга. Почему? Слыхала: начальник строительства.

Агния. Ты забыла этот его вечный треп особого рода, когда не пой­мешь, где сон, где явь.

Ольга. Думаешь, сочинил?

Агния. Уверена. Что я особенно ненавидела в нем, как это тебе ни по­кажется странным, — его веселость. Да! Да! Понимаешь, такая жизнерадост­ность хороша в двадцать лет, ну в двадцать пять. Но когда-то должны начать проявляться и другие черты, более существенные и определенные для чело­века. А он, знаешь, все такой же. Учился — поет, институт закончил — поет. Проектирует какие-то железнодорожные сараи и уборные — и всем доволен. Его все устраивает. Является домой с непременным цветочком в руке, сует мне его к носу, целует, и все, предел мечтаний! А я, знаешь, не такая натура, с милым рая в шалаше я не признаю. Тараканов уже диссертацию защищает, Саша второй патент на изобретение получил, а он — с цветочком, ему весе­ло. Он обнимает Сашу и бегает в магазин за вином обмывать его успехи. А я? Ты знаешь, я никогда не считала себя посредственностью и, пожалуй, боль­ше всего в жизни ненавижу эту серость, обыкновенность... Ты, конечно, не подумай принять на свой счет: ты работящая, дельная.

Ольга. Нет, нет, что ты!

Агния. Ни одна моя статья не идет, я сижу дома, как какая-нибудь до­машняя хозяйка. А он все твердит: «Ты вумная! Вумная!» Зачем же я универ­ситет кончала? Он меня все время за руки держал, понимаешь?

Ольга. Частично. Ты его разлюбила.

Агния. Возненавидела.

Ольга.  Ну, ненавидеть и я своего Леданова ненавижу, когда уж очень кочевряжится. Но люблю. Ненависть проходит, любовь возвращается, это житейское.

Агния. Тут глубже.

Ольга. Значит, разлюбила?

Агния. Понимаешь...

Ольга. Нет, Агния, ты не виляй. Разлюбила? А?

 

Агния молчит.

 

Разлюбила?

 

Агния не отвечает.

 

Ой-ой-ой-ой... Так что же ты сделала?!

 

Темнеет. Возникают танцующие пары и знакомая нам молодежь на аван­сцене.

 

Алла. Я верю в бессмертие.

Федор. Твоих трудов или души?

Алла. Хотя бы тела. Оно распадется на тысячи тысяч частиц и перейдет в землю, воздух, растения, в пыль, в ящериц...

Николай (перебивая). И через мириады миллионов лет вновь соберет­ся в Аллочку Бокову. Хитра Алка! Готова ждать мириады миллионов, только бы не помереть окончательно.

Алла. Но материя не исчезает.

Николай. Зря тебе дали серебряную, прозевали идейную незрелость.

Алла. А ты что считаешь?

Николай. Увы! Я исчезну, и все. Будут другие, но я — безвозвратно.

Федор. Да, ты, Коля, неповторим.

Николай. Именно.

Тимофей (тихо). Инна, выйдем отсюда только на три минуты.

Инна. Сейчас, сейчас... (Не двигается.)

Игорь. Хоть бы он не пришел. Получила бы по носу!

 

Снова темнеет. Когда зажигается свет, мы видим часть школьного вестибюля. Около доски расписания уроков. Лида Белова и Сергей Усов. В руках у Сергея гитара.

 

Сергей. Ну, я возвращаюсь домой, как всегда, со своим милым цветоч­ком. Должен тебе сказать, Саша часто у нас бывал. В шахматы играли. Как раз я спешил — партию доиграть хотели... С одного маху двоих потерял. Знаешь, от этого такая пустота в душе сделалась, невосполнимая, околеть хотелось... Так вот, вхожу я со своим дурацким цветочком — она цветы любила, — Алек­сандр с Агнией в комнате. Саша идет ко мне — я думал, умер кто — и в глаза мне, значит, как из огнемета выбросил: мы, говорит, с Агнией сейчас мужем и женой стали. Эта, знаешь, в сущности, нелепая фраза у меня в ушах на годы завязла. Поначалу иногда даже во время работы вылезала она из сознания, ужалит, и так нехорошо делалось, хоть беги куда. А уж не говорю — ночью. Зашевелится в ухе — прощай сон до утра... Я, значит, стою на пороге и еще продолжаю по инерции улыбаться. Их видеть-то для меня всегда радость была. У Агнии, гляжу, лицо вытянулось, совсем от ужаса чужим стало. Она от Саши, видимо, такой прямолинейности не ждала. А во мне внутри все как будто узлом завязалось. И лицо свело. Чувствую, надо с лица улыбку-то со­гнать, даже уж неприлично вроде, и не могу. Дурак дураком стою. Чувство ка­кого-то срама. Не за них, за себя, что стою тут при них. Стою и стою. Я ведьсчастливый был, а счастливый человек — нежный, его чуть царапни, он сра­зу караул кричит, больно. А тут прямо топором... Что смотришь?

Лида. Жутко.

Сергей. Видишь, выжил. Опять на гитаре играть люблю... Говорят, любовь сильнее смерти. Не знаю, может быть. Только жизнь, по-моему, силь­нее любви. Может быть, оттого, что и сама любовь только часть жизни, не вся жизнь. Самое смешное, Лида, — в чем-то Агния права была, и в очень суще­ственном. Я все пел, пел... (Играет на гитаре, поет.) «Письма я сожгла твои. Нежность, любовь, ласку...»

 

И вновь возникает вальс. На авансцене та же молодежь.

 

Алла. В безвозвратной смерти человека есть что-то абсолютно бессмыс­ленное.

Николай. Видимо.

Алла. Но в природе не может быть бессмыслицы.

Федор. А наш разговор сейчас?

Алла. И тогда все дозволено.

Федор. Конечно. Только не всем.

Алла. Нет, мне прежнее бессмертие больше нравится. Оно полагалось каждому человеку без разбора чина и звания.

Николай. Для теперешнего бессмертия надо трудиться.

Федор. Ага! Бессмертие как стимул повышения производительности труда!

 

Голос по радио: «К нам в гости прибыл народный артист республики, лауреат Госу­дарственных премий Алексей Алексеевич Каменев».

 

Инна (громко). Пришел!

Николай. Ого! Люблю его картины.

Алла. Да, замечательный режиссер.

Игорь (Тимофею). Сейчас озарит.

 

На другом конце авансцены появляется Алексей Алексеевич Каменев. Он ищет кого-то глазами.

 

Инна. Вот я! (Бегом через всю сцену бежит к нему.)

Алексей Алексеевич. Съемки затянулись, невозможно было пре­рвать.

Инна. Я сейчас стою... мальчишки бубнят, бубнят какие-то глупости, а у меня в голове только вы.

Алексей Алексеевич. Наверное, преувеличиваешь?

Инна. Идемте.

Алексей Алексеевич. Минутку. (С любопытством смотрит вок­руг.) Картина! (Инне, подавая руку.) А ну!

 

Вошли в круг танцующих.

Темнеет. Когда зажигается свет, снова кабинет естествознания. В классе Лида Бе­лова и   Максим Петров.

 

Максим. Муж хороший попался?

Лида. Хороший.

Максим. Это хорошо. А то и дурных много.

Лида. Хороший. А ты один?

Максим. Само собой. Моя от меня давно ушла. Я ей сам сказал: иди, говорю, пошарь в другом месте, тут чего ни сей — ничего не вырастет. Непло­хая была. Долго со мной мучилась.

Лида. Лечился?

Максим. Все пробовал. И гипноз, и антабус.

Лида. Ранен был?

Максим. Кабы! От Смоленска до Москвы задом, а потом до Берлина передом без одной царапины прошел. Везучий. И дисциплину умел дер­жать — не то что взыскания, косого взгляда на себе не видел. И когда в Гер­манию вошли — чтобы там какую тряпку взять или посуду, ни за какие.

Лида. Чего же?

Максим. Четыре года на все винты туго завинчен был. В сорок пятом вернулся, и пошло резьбу рвать. Тормоза отпустил, пошел юзом, а в магазине запчастей не продают... Мне казалось, будто я в ореоле каком — и цел, и в орденах, и герой! Безобразно вел себя. Думал — остаток жизни для веселья отпущен, а остаток-то всей жизнью оказался. К тридцати годам трехнулся — ай, батюшки! Другие, смотрю, все в люди выходят — кто в институт, кто в высшие военные. Догонять бросился. А дистанцию-то уж не перекрыть. Бегу — не могу! В бутылку полез — в переносном и в буквальном смысле... Словом, хоть и не ранен, а инвалид Отечественной.

Лида. Я бы от тебя не ушла.

Максим. Ушла бы. Такое только самые несчастные выдерживают.

Лида. Кто-то тебе по дороге не попался...

Максим. Всех встречал.

 

Пауза.

 

Лида. Очень я тебя любила.

Максим. И я тебя.

Лида. Знаю. Ты замечательный.

Максим. Был разве.

Лида. И сейчас.

Максим. Будет тебе!

Лида (Максиму). Пойдем танцевать.

Максим. Неловко.

Лида (с жаром). Чего неловко? Кого неловко? (Взяла Максима за руку и уводит.)

 

Входят Агния Шабина и Александр Машков.

 

Агния. Налей, пожалуйста, воды.

Александр. Как ты себя чувствуешь?

Агния. Плохо.

 

Входит Сергей Усов.

 

Сергей. Не мешаю?

Агния. Это не будуар, кому можешь мешать?

Сергей. Не скажи. Сейчас заглянул в класс пения, там какая-то пароч­ка целуется.

Агния. Безобразие!

Сергей. Почему? Молоденькие. Я даже облизнулся.

Агния. Ты действительно начальник строительства?

Сергей. А что?

Александр. Я на минуту в буфет, минеральной воды куплю. Вам при­нести?

Сергей. Ты не исчезай совсем, поговорим... если не возражаешь.

Александр (внутренне обрадованный). Разумеется. (Ушел.)

 

Сергей взял гитару, играет, напевает.

 

Агния. А ты все веселый.

Сергей. На том держимся.

Агния. Надолго в Москву?

Сергей. С недельку еще поверчусь.

Агния. Это ты стоял в парадном?

Сергей. Я.

Агния. Так и думала. Почему не вошел?

Сергей. А черт его знает, какие тобой инстинкты движут. Пять раз по лестнице вверх-вниз, совсем решился, — тут кто-то вошел.

Агния. Это Саша.

Сергей. Я потом по голосу узнал.

Агния. И что?

Сергей. Струсил.

Агния. Глупо, Сережа.

Сергей. Ты железная.

Агния. Взял бы и вошел.

Сергей. Ты железная.

Агния. Стараюсь.

Сергей. Надо быть железным?

Агния. По-моему.

Сергей. А я не знаю.

Агния. Не стану с тобой спорить.

Сергей. Что ж не позвала, если догадалась?

Агния. Сейчас догадалась.

Сергей. Ты грозишь мне милицией, а я твой голос слушаю... Занятно, он у тебя такой твердый стал.

Агния. Черствею с возрастом.

 

Входит Павел Козин, хочет что-то сказать, но Сергей его перебивает.

 

Сергей. Павел, оставь нас на пять минут.

Козин. Понимаю и учитываю. (Уходит.)

Агния. Значит, начальник строительства?

Сергей. А тебе бы хотелось?

Агния. Сочинил? Я так и подумала. Кто же?

Сергей. Так... разное... Блуждаю.

Агния. Пора бы бросить якорь.

Сергей. А надо?

Агния. Человеку полагается с возрастом.

Сергей. Кто вынес такое постановление?

Агния. Время.

Сергей. Ты вумная. Ну как, довольна жизнью?

Агния. Вполне, Сережа.

Сергей. Всем довольна?

Агния. Это уже вопрос другой. Нет, не совсем, многое хочется сделать.

Сергей. Я твои работы читаю.

Агния. Да? Литературой интересуешься?

Сергей. И литературой. Но больше тобой.

Агния. Не нравится?

Сергей. Ты хорошо анализируешь, тонко, аргументированно, точно.

Агния. А что плохо?

Сергей. Я не специалист.

Агния. Ну, милый, мы все так привыкли к самой дубинообразной кри­тике, выскажись, переживу.

Сергей. Привыкла?

Агния. Укатали сивку. Иные авторы до того обидчивы — жаловаться во всякие инстанции бегают.

Сергей. Глупые авторы.

Агния. Писатели — народ нежный, чувствительный. Ну?

Сергей. Ты стала значительно эрудированней, пишешь твердой рукой, точно.

Агния. Ты уже говорил слово «точно».

Сергей. Да?

Агния. Давай, давай то прилагательное.

Сергей. Ты не сердись.

Агния. Ну, напиши тогда ты обо всем. О чем угодно. Открой нам, грешным, глаза, просвети, изреки истину.

Сергей. Помнишь, как мы с тобой вместе обговаривали каждую ста­тью, каждую мысль, каждое слово? Боялись сфальшивить. Как мы ненавиде­ли тех, кто лжет. Мы даже не пытались отдать те работы в печать.

Агния. Если ты действительно следишь за моей скромной деятельнос­тью, — они все появились, когда изменилось время.

Сергей. Да, да! И я обрадовался. И за тебя и за время. А потом...

Агния. Что — потом?

Сергей. В твоих статьях стали появляться не твои мысли.

Агния. Откуда ты можешь знать, чьи эти мысли?

Сергей. Не твои мысли.

Агния. Возможно, были ошибки.

Сергей (сразу же, категорически). Нет.

Агния. Но и время производило некоторые колебания.

Сергей. Живая жизнь — она и шевелится. Зачем же на них так реаги­ровать?

Агния. А тебе не приходило в голову, что я могла измениться за эти годы?

Сергей (после паузы). Приходило.

Агния. Что я взрослела и стала многое понимать не по-юношески, не лобово.

Сергей. И я пришел к выводу, ты не переменилась.

Агния. Занятно!

Сергей. Не переменилась, Агния.

Агния. Была дрянь, ею и осталась?

Сергей. Как раз наоборот. Была умной, талантливой, все понимала ясно. Такая и сейчас. Разве еще умнее стала.

Агния. Слушай, Сережа, давай переведем разговор с коротких волн на длинные.

Сергей. Переводи.

Агния. Ты всегда был милым, веселым парнем, но... уж и ты извини меня за резкость... из тебя ничего не вышло.

Сергей. А что из меня должно было выйти?

Агния. Не притворяйся. Человеческая личность когда-нибудь должна состояться. Если, конечно, это личность. Ты кем сейчас работаешь?

Сергей. Ветеринаром.

Агния. Хорошо, можешь не говорить.

Сергей. Агрономом.

Агния. Я желала состояться как личность. В этом не было ничего пло­хого. А ты все веселенький. С тобой перестало быть интересно, Сережа. Зна­ешь, когда одно веселье, это уж скучно. И давай поставим все точки над «i». Я никогда тебя не любила.

Сергей. Не любила?

Агния. Нет.

Сергей. Ой, как любопытно! А Сашу ты любишь?

Агния. Теперь, когда всем нам за сорок, это, Сережа, не имеет перво­степенного значения. Ты знаешь, кто Саша, я горда им.

Сергей. Ну, за то, кто Саша, пусть его начальство любит.

Агния. Я вообще никого не любила в твоем понимании. Видимо, я хо­лодная женщина.

Сергей. Ну, это неправда, ты женщина горячая! Уж одного-то челове­ка ты любила до самозабвения.

Агния. Интересно — кого?

Сергей. Пашку Козина.

Агния (очень естественно смеется). Кого?

Сергей. Ты ему записку написала, свидание назначала, и он пришел на это свидание, явился.

Агния. Этот бред он тебе сегодня преподнес? Очевидно, чтобы тебя успокоить?

Сергей. Нет, записку тогда показал. И все прочее пересказал. Хоро­шо — мне первому... Помнишь, он тогда с подбитым глазом ходил, а у меня губа была распухшая? Его глаз, конечно, помнишь, а губу мою — вряд ли. Но на следующий день он к тебе не пришел. Я убить пообещался и сказал — если кому пикнет... И я никому не расскажу, не беспокойся, мало ли что в юности происходит. И записку тогда же приказал мне отдать.

Агния. Хранишь как память.

Сергей. Агния, Агния!.. (Улыбаясь.) Чувства-то какие были! Я с этой запиской не знал, куда деваться. Залез в подвальный этаж нашего дома, в топ­ке сжег. Еще дядя Миша, истопник, согласно направлению ума того време­ни, спросил: «Шпионскую бумажку, что ли, уничтожил?» — «Контрольную, говорю, работу, двойку получил, не хочу родителей расстраивать». (Большая пауза.) Вчера я купил журнал с последней твоей статьей. Ну конечно, сразу же и этого Агапкина достал, ознакомился. Чудесный рассказ. И свое лицо, и правду о строителях пишет, я это знаю. А ты его в порошок. «Увидев поясни­цу, пишет — «поясница», «перекос», «вьюнец с глазами, уже отуманенными». А ведь этот молодой человек» Агния, ты в молодости. Знаешь, раньше даже у разбойников на детей рука не поднималась. Ты говоришь — личностью ста­ла. А не иллюзия ли это, Агния? Может быть, ты все дальше и дальше ухо­дишь именно от своей личности? В наше время, Агния, каждый честный че­ловек — полк, а на таком посту, как ты, — дивизия. Разве ты не чувствуешь, какая борьба сейчас идет? И ты извини меня, но Агапкин — личность. Уж если по крупному счету — государству в первую очередь нужны честные люди повсюду. Всякие приспособленцы, как пиявки, по огромному телу нашего государства ползают, едят, сосут, грызут. А сколько от них простым людям му­чения! Может быть, в твоих литературно-критических эмпиреях одни небо­жители, а я по земле шатаюсь, вижу это племя. Когда ты фальшивые ноты издаешь, — на них работаешь, их откармливаешь, щит против них выставля­ешь, трогать их не даешь, они и благоденствуют, жиреют... Извини, Агния, когда я твои неверные работы читал, первое время кричать хотелось. И тако­го же разговора, как тогда, в юности. Вот мы сейчас в школе, в тех же стенах, где все между нами просто было и свято. Как же ты так не состоялась, Агния?

Агния. Кто же, по-твоему, состоялся? Лидочка?

Сергей. Хотя бы! Порядочный человек — это уже состоявшийся чело­век. Конечно, ты можешь обернуть все мои слова как обиду на тебя. Тогда, раньше, ты права была. Чересчур веселый был, цветочки дарил, а тебя, мо­жет быть, именно тогда бить надо было. Любил сильно.

Агния. А сейчас?

Сергей. Сейчас... У меня к тебе сложное чувство. Я даже так думаю... если по лестнице сразу не поднялся, значит, где-то что-то еще трепыхалось. Но если бы мы продолжали быть вместе, такую я бы тебя сам выставил.

Агния. Однако Саша не выгоняет. Или, думаешь, он глупее тебя и ни­чего не понимает?

Сергей. Видишь ли, ты знаменитый критик, личность. Я тоже на свою судьбу не жалуюсь, но, пожалуй, больше всего дорожу некоторыми своими качествами. По-моему, человек не может жить, если он не дорожит чем-то в себе самом. Если я это отдам за тебя, что от меня останется? Одно большое глупое туловище, способное только работать. Агния. Все-таки кем ты работаешь?

Сергей. Агния, неужели это так важно? Неужели вывеска прежде все­го? Что же это происходит? А кому же просто человек нужен?

 

Темнеет. Класс исчезает. Возникает вальс. Часть школьного коридора. По коридору туда и обратно ходит Александр Машков. Мимо пробегает Инна и тащит за руку Алексея Алексеевича Каменева.

 

Алексей Алексеевич (на ходу). Инна, куда ты меня тащишь?

Инна. Идемте, идемте!

 

Они проходят. Появляется подвыпивший Павел Козин.

 

Козин. Слушай, они там вдвоем в классе.

Александр. И что же?

Козин. Крупно разговаривают.

Александр. Почему не поговорить, давно не виделись.

Козин. Ладно, не притворяйся. Смотри, Саша, переиграют они тебя обратно.

Александр. Иди танцуй.

Козин. Нервничаешь, понимаю. Вошел я сейчас, так они меня дели­катно попросили. Я тебе откровенно скажу: хоть ты и знаменитый ученый, пара они — во! Что он, что она. Смотри: Агния баба активная, это уж я как-нибудь знаю! Ты на вид, сам понимаешь, не Илья Муромец, даже не Алеша Попович, они друг дружке больше подходят. Что ни говори, в супружеской жизни главное — постель.

Александр. Оставь ты меня в покое, оставь!

Козин. Чудак! Я бы на твоем месте...

Александр. Катись ты с моего места, Паша.

Козин. Да, нервная, видать, у тебя работа. Большие деньги в наше вре­мя даром не платят. (Уходит.)

 

Вбегают Игорь и Тимофей.

 

Игорь. Здесь не проходил Каменев?

Александр. Кто это?

Игорь. Вы не знаете? Народный артист.

Александр. Не знаю. Народных артистов теперь много, хороших мало.

Игорь (Тимофею). Темнота.

 

Уходят в сторону, противоположную той, куда ушли Инна и Каменев. Темнеет. Танец.

Когда исчезают танцующие пары, вновь кабинет естествознания. Он пуст. Открывается дверь, просовывается голова Инны.

 

Инна (втаскивая силой Каменева). Здесь никого.

Алексей Алексеевич. У меня ночная съемка.

Инна. Пять минут!

Алексей Алексеевич. Войдет кто-нибудь из учителей и черт-те что подумает.

Инна (хватает стул, на котором обычно сидит учитель, и, воткнув нож­ку стула в дверную ручку, запирает дверь). Не бойтесь.

Алексей Алексеевич. Такой нахалки я еще не видывал.

Инна. Я не нахальная, я активная.

Алексей Алексеевич. Инна, ты попала в институт, чего тебе еще надо?

Инна. Побыть с вами вдвоем просто так.

Алексей Алексеевич. Хочешь поскорей получить роль?

Инна. Побыть с вами. А роль, конечно, само собой.

Алексей Алексеевич. Смотрю на тебя и думаю — нет, не выдер­жишь ты испытания славой.

Инна. Выдержу, честное слово.

Алексей Алексеевич. Погибнешь как миленькая. Прославишься, начнутся бесконечные встречи со зрителями. Артисты так любят на них вер­теться. Приемы в посольствах.

Инна. Да?!

Алексей Алексеевич. Будешь сниматься в чем попало, без разбо­ра, лишь бы в советско-английском, чтобы в Англию съездить, в советско-греческом, чтобы в Грецию...

Инна. Неужели это возможно!

Алексей Алексеевич. Даже неизбежно, если талант.

Инна. Вы, извините, просто зажравшийся.

Алексей Алексеевич. А ты голодная и обязательно с голодухи обожрешься.

Инна. Нет уж, если я когда-нибудь заберусь туда...

Алексей Алексеевич. С этой песенки все начинают.

Инна. Но почему я — все?

Алексей Алексеевич. Это в прежние времена Ермоловы, Сави­ны, Комиссаржевские умели...

Инна. Но почему я ничтожество?

Алексей Алексеевич. Ты, конечно, героиня!

Инна. Я не героиня, но и не ничтожество.

Алексей Алексеевич. Интересно, кто же ты?

Инна. Не знаю, но чувствую — я кто-то.

Алексей Алексеевич. Ишь ты!

Инна. Да.

Алексей Алексеевич. Ты никто.

Инна (вдруг). Вы дурак!

 

Пауза. Тихо.

 

Извините, пожалуйста. (Идет к двери.)

Алексей Алексеевич. Подожди. (Зло.) Таких, как ты, вертелось передо мной сотни — молоденьких и не молоденьких, смазливеньких и не смазливеньких. Все они ахали и восторгались мной и моими картинами. Все они делали зазывающие глаза и простое слово «до свидания» произносили с какой-то неприличной интонацией.

 

Инна вынимает стул из дверной ручки.

 

Подожди.

Инна. А чего ждать? Все ясно.

Алексей Алексеевич. Не могу понять — из тебя выйдет или ка­кая-нибудь поразительная пакость, или действительно любопытная личность.

Инна. Я сама об этом думаю и тоже боюсь.

Алексей Алексеевич. Сядь.

 

Инна садится.

 

Может быть, я действительно сниму тебя в очень интересной роли. Только имей в виду, три шкуры спущу. Будешь работать, работать, работать. Узна­ешь, почем грамм успеха.

Инна. А сколько платят за главную роль?

Алексей Алексеевич. Сколько бы тебе хотелось?

Инна. Как можно больше.

Алексей Алексеевич. Сколько зарабатывает у тебя отец?

Инна. У меня его нет.

Алексей Алексеевич. Ну мать.

Инна. Семьдесят пять. А что?

Алексей Алексеевич. Кто она?

Инна. На почте работает. Продает открытки, конверты, марки.

Алексей Алексеевич. А отец умер?

Инна. Умер.

Алексей Алексеевич. Давно?

Инна. Три года. Он вернулся с войны...

Алексей Алексеевич. Ну?

Инна. Без двух рук.

Алексей Алексеевич. Тебе семнадцать?

Инна. Скоро восемнадцать. Да, я от него... такого. Маленькая была, не обращала, конечно, внимания. Он мне книжки читал. Много. Любил читать. Я страницы листаю, а он читает. Потом выросла, смотрю — у всех с руками... Бояться его стала. Когда он умер, я, дура, облегчение почувствовала, освобож­дение, что ли... Сейчас-то, когда выросла, уж не боялась бы, наоборот... Фу!

Алексей Алексеевич. Что?

Инна. Вы сейчас знаете какую роль сыграли? Попа.

Алексей Алексеевич. Трудная роль.

Инна. В ваших картинах есть любовь к людям. За это я их и люблю.

Алексей Алексеевич. Это потому, что ты ничего не понимаешь. Разве это картины? О чем ты мечтаешь — только начало. Если удержишься, не сгоришь — пойдем вглубь, — вот тогда поймешь полноту наших мучений... Именно теперь, Инна, я понимаю, как мало могу. Я ничего не умею, Инна. У меня звания, со мной считаются, а на душе все время ощущение, что это великое недоразумение, ошибка. Я не умею делать хорошо, так хорошо, как надо, как я понимаю. И я все жду — кто-то придет и скажет: он самозванец, король голый. И самое ужасное — это будет правда. Понимаешь?

Инна. Нет.

Алексей Алексеевич (улыбаясь). Хорошо, когда тебя поддержи­вают массы... Я не понимаю, отчего растет трава, зачем вертится мир, как объединить людей, почему так много злобы и ненависти, как избежать атом­ной войны... (Помолчав.) Ну вот, теперь я тебя поставил на свое место.

Инна. Хотите, я уйду из института?

Алексей Алексеевич. Зачем?

Инна. Я обожаю вас.

Алексей Алексеевич (после паузы). Инна, когда ты бежала за мной на улице, я понимал — девочке хочется попасть в институт. Знаешь, я с удовольствием рекомендовал тебя и рад, что ты произвела прекрасное впечат­ление на всех членов комиссии. Один очень удачно о тебе сказал: «Она про­глотила атом солнца». Думаю, у тебя есть талант. Надеюсь. Теперь ты хочешь попасть сюда. (Показывает на свое сердце.) Инна, говорю сразу — не выйдет. Я не достиг еще того возраста, когда начинают нравиться молоденькие. Гово­рят, природа под конец жизни дарит мужчине свой самый бесценный дар — любовь. Думаю, это не просто любовь. Это любовь к жизни, потому что вот такая милая молоденькая девушка, как ты, — это воплощение юности, сил, счастья, всей жизни. Коварный дар! Человек думает — я помолодел, я полон сил, я удалец. А ведь это самый точный сигнал наступившей старости. Один в это время думает: что со мной, какое недостойное чувство я испытываю? Другой считает — с ним произошло персональное чудо, и превращается, из­вини, в жеребчика. Что значит этот феномен природы — дар или испытание? Я, Инна, не знаю, не дорос. Нам с женой кажется, что мы все еще молоды, хотя у нас дочь и сын — оба старше тебя...

Инна. Зачем вы так говорите?

Алексей Алексеевич. А что?

Инна. От этого я еще больше люблю вас.

 

Стук в дверь. Алексей Алексеевич открывает. Показываются Игорь и Тимо­фей.

 

Игорь. Извините, не помешали?

Инна. Помешали.

 

Ребята входят.

 

(Алексею Алексеевичу.) Это мои друзья — Тимофей Пухов, Игорь Тарасов.

Алексей Алексеевич. Здравствуйте.

Игорь, Тимофей (вместе). Здравствуйте.

Инна. Мальчики, вы за мной? Я скоро освобожусь.

Игорь. Мы не за тобой, принцесса. Нам хотелось бы поговорить с то­варищем Каменевым.

Инна. Он занят.

Алексей Алексеевич. Иди, Инна. Если молодым людям хочется со мной поговорить...

Игорь. Скорее надо, чем хочется.

Алексей Алексеевич. Тем более.

Инна (Игорю). Замолчи.

Алексей Алексеевич (Инне). Выйди.

Инна (уходя). Имейте в виду, буду стоять у двери и все слушать. (Ушла.)

Игорь. Товарищ Каменев, мы любим ваши картины... Они учат нас быть справедливыми, порядочными. А в жизни вы сами, оказывается...

Тимофей. Игорь!

Алексей Алексеевич. Видите, ребята, любой автор в своих про­изведениях показывает лучшую часть своего «я». Помните, у Пушкина: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, в заботы суетного света он малодушно погружен. Молчит его святая лира, душа вкушает хладный сон, и средь детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он.»

Игорь. Вы, конечно, неплохо себя подковали...

Алексей Алексеевич. На все четыре копыта.

Игорь. Мы только хотим вам сказать: ей роль нужна, вот она и хлопочет.

Алексей Алексеевич. Инна говорила, и я обещал.

Игорь. Морально ли это?

Алексей Алексеевич. Чего ж плохого? Человек хочет проявить себя.

Игорь. Таким способом?

Алексей Алексеевич. Видите, когда я поступил учиться, пошел на преступление — подделал паспорт. Мне еще не было семнадцати, а требо­валось восемнадцать.

Игорь. Чтобы она снималась, мы не против.

Алексей Алексеевич. Приятно слышать.

Игорь. Знаем мы, зачем вам нужна Инна.

Тимофей. Перестань.

Игорь. А чего он все виляет!.. Вы хитрый. В картинах снимаете — что от вас требуют, а сами живете по другим законам.

Алексей Алексеевич. Ну вот, ты проявился и становишься мне неинтересен... (Подумав.) Хотя, если тебя копнуть глубже, тоже отыщется что-нибудь стоящее.

Игорь. В артисты не собираюсь, так что вам копать не придется.

Алексей Алексеевич. Ищи человека, который этим делом с тобой займется, — воскреснешь, а то пропадешь.

Игорь. Чем-чем, а советами мы со всех сторон обеспечены.

Алексей Алексеевич. Рано сходишь с беговой. Такой здоровый парень, а уже с ноги сбился. Дальше жить будет труднее.

Игорь. Как-нибудь.

Алексей Алексеевич. Как-нибудь доживают все, даже собаки. Ты, друг милый, лихо решил выступить против свинства, а заменяешь его другим свинством. Думаешь, от этого общество что-нибудь выиграет? Один из вас, очевидно, неравнодушен к Инне, другой из дружбы тоже пошел на этот разговор со мной. Кто из вас влюблен в нее?

Тимофей, Игорь (вместе). Я.

Алексей Алексеевич. О господи! Я уверен, она произведет впе­чатление на зрителя!.. Счастливо! (Уходит.)

Игорь. Ты смотри, так на основной вопрос ничего не ответил. Хитер! Не зря ему народного дали.

Тимофей. Зачем ты втянул меня в этот дикий разговор? Что у тебя за кривой взгляд на всех и на все!

Игорь. Клюешь ты на честность, в залог берешь! Они заперлись! Это тебе что-нибудь говорит?

Тимофей. Инна не может...

Игорь. Инна все может! Если хочешь знать, я с ней уже год...

Тимофей. Что?

Игорь. Ну... мы в близких отношениях. Теперь понял?

Тимофей. Врешь! (Бросается на Игоря.)

 

Драка. Входят Евгений Пухов, Сергей Усов, Павел Козин, Лида Бе­лова, Игорь Тараканов, Максим Петров.

 

Максим (разнимая ребят). Тихо, тихо! Оккупировали чужую террито­рию и что — трофеи не поделили?

Пухов. Тимофей! Тема! Что с тобой! Тема! Игорь!

Игорь. Он сам полез, первый. Из-за этой вертихвостки, из-за Инки. Она...

Тимофей. Не смей, не смей ничего говорить!

Игорь. А где твои принципы? Где они? Она со стариком таскается, со мной...

Тимофей (вырываясь). Ничтожество!

 

Ребята опять дерутся. Взрослые их разнимают.

 

Тараканов. Вот они — современные наши молодые люди — в нату­ральную величину.

Козин. Девицу не поделили. Явление обычное.

Пухов. Этого не может быть... этого не может быть... Тема!

Козин. Вот тебе и Тема-Темочка.

Тараканов. Разве мы позволяли себе подобное! Как вас воспитывать? Чего вам не хватает? Мой совершенно стал невыносимым — сплошное само­мнение. Ведь вы дети наши любимые. Мы лучшие куски в тарелки вам подкладываем! Телевизор, велосипед, спидола, летом Черноморское побережье, на худой конец дача под Москвой. Что вам надо? Откровенно говоря, вызвать бы сейчас милицию...

Игорь. Это вы меня на экзамене резали?

Тараканов. Что?

Игорь. Это вы меня на экзамене резали?

Тараканов. Я, молодой человек, всех помнить не могу. Во всяком случае, если и резал, вижу — правильно.

Игорь. Он и не помнит!

Пухов. Игорь, не смей так разговаривать.

Игорь. Идем, Тимофей.

Пухов. Останьтесь. Сергей. Пусть, пусть идут. (Выпроваживает ребят.) Без драки только.

 

Тимофей и Игорь ушли.

 

Тараканов. Мой в двенадцать лет залез в чужой подъезд и чьи-то лыжи унес. Ему покататься захотелось, свои сломаны были. А? Женя, ты меня извини, может, это непедагогично, но я бил его, бил, бил!

Лида. Перестань, Илья.

Тараканов. Почему?

Лида. Как ты озлоблен против них.

Тараканов. Мы были такими, а? Скажи.

Лида. А помнишь, когда в шестом классе учились... в раздевалке?

Тараканов. Что — в раздевалке?

Лида. Я скажу. Ты так о своем сыне, потому и скажу.

Тараканов. Что ты скажешь, что?

Лида. Я тогда в школу опоздала. Иду в раздевалку тихонько, чтоб не заметили...

Тараканов. Что ты там выдумываешь, чего сочиняешь!

Лида. ...а он по карманам шарит, мелочь вытаскивает.

Тараканов. Врешь!

Лида. Детьми клянусь!

Тараканов. Врешь, неудачница!

Лида. Я тридцать лет никому этого не говорила, Илюша. Если бы я тог­да сказала, тебя бы из школы выгнали. Может быть, ты сейчас не профессо­ром бы был.

Александр. Товарищи, не надо...

Тараканов. Я вспомнил. Мне хотелось тогда птицу купить в зоомага­зине, щегла. Отец не хотел... Конечно, меня бить надо было...

Сергей. Ты перед Лидочкой извинись.

Тараканов. За что?

Сергей. Забыл — какое слово бросил?

Тараканов. Ладно тебе!

Лида. Не надо, пожалуйста, не надо.

Сергей. Извинись, Илья.

Тараканов. Что ты командуешь? Это тебе не прежний класс, не шко­ла. Тогда верховодил. А теперь ты кто?

Сергей. Секретарь обкома.

Агния. И член ЦК

Сергей. И член ЦК!

Тараканов. Все врешь!

Сергей. Водовоз. Устраивает? Видала, Агния? А ты Агапкина в пух и перья.

Тараканов. Извини, Лида.

Лида. Не надо, Илюша.

Тараканов. До свиданья, у меня рано лекция, надо поспеть.

Сергей (задерживая Тараканова). Погоди, Илья, остынь... Когда своих студентов перед глазами видишь, того щегла вспоминай. Щегла-то любил. Не переживай, Илья. Считай — ту мелочь другой вытащил, какой-то скверный мальчишка. Его уже нет, умер давно, растаял. Есть ты, человек большой, из­вестный. Садись.

Тараканов. Почему так ожесточаешься? Почему? От бессилия, что ли? Ты, Лида, говоришь: хорошо быть известным ученым. А мне больше все­го на свете хочется, чтобы мой Алешка любил меня.

 

Возникает вальс. Класс исчезает. Лестница и лестничная площадка. Молча спускают­ся Тимофей и Игорь. Снизу вверх бежит Инна.

 

Игорь. Помахала ручкой на прощанье?

Инна. Да. Киносъемочная за ним подъехала.

Тимофей. Инна, это правда? Игорь сказал — он и ты...

Игорь (быстро). Я пошутил! Инна, я люблю тебя.

Инна. Тебя уже нет для меня. Ты останешься в моей памяти не лучшим воспоминанием, но я запомню тебя. И когда-нибудь сыграю твое ничтожество.

Тимофей. Игорь, пойди пока.

Игорь. Братцы, что-то мне худо... (Ушел.)

Инна. Не говори ничего. Тема, я все понимаю. Ты видишь, какая я?

Тимофей. Ты самая лучшая.

Инна. Я без ума от Алексея Алексеевича.

Тимофей. Ну и что? Это пройдет. Инна, тебе нужен я. С тобой может случиться что угодно. Ты зазеваешься и попадешь под автобус. У тебя не бу­дет что-то получаться — и ты бросишь институт... Влюбишься в какого-ни­будь прохвоста. Тебе нужен я. Я буду беречь тебя.

Инна. Тема! (Ткнулась головой ему в грудь.) Он смотрит на меня как на девчонку и как на какую-то модель, что ли. Когда он рассказывает о своих поездках, о встречах с Чарли Чаплином, о жизни, об искусстве...

Тимофей. О многом можно прочесть в книгах.

Инна. Он сам целая библиотека.

Тимофей. Я тебе чертовски нужен... Инна.

Инна. Тема, нет.

Тимофей. Я буду ждать.

Инна. Пока не полюбишь другую.

Тимофей. И если тебе будет плохо, беги ко мне, ладно?

Инна. Мне не может быть плохо.

Тимофей. И тебе снова станет хорошо.

Инна. Я приду, Темка, отогреюсь около тебя, оживу и опять уйду.

Тимофей. А я опять буду ждать.

Инна. Темка, я ужасная! Вот ты говоришь, и мне уже кажется — я люб­лю тебя. Ты такой хороший...

Тимофей. Буду ждать. Мало ли что в жизни бывает.

Инна. Темка, как все необычайно!

Тимофей. Очень.

 

Пошли, молча поднимаясь вверх по лестнице. Им навстречу идет Сергей Усов и следом Агния Шабина.

 

Агния. Сережа!

 

Сергей останавливается.

 

Действительно, все старое как-то вспомнилось. А ничего не вернешь. Да?

Сергей. У меня жена и двое детей.

Агния. Может, пятеро?

Сергей. Честно признаюсь — семеро. (Сбегает вниз.)

 

Агния одна.

Темнеет. Вальс. И снова класс естествознания. В классе Сергей Усов и Алек­сандр Машков. Они стоят друг против друга, оба желают примирения, но услов­ности еще связывают их.

 

Сергей. Как дела?

Александр. Прилично.

Сергей. Шахматы забросил или еще играешь?

Александр. Редко. Потерял форму. А ты?

Сергей. Тоже некогда. Ушло. С возрастом силы сами собой как-то концентрируются. Впрочем, ты всегда был целенаправленный.

Александр. Теперь менее.

Сергей. Что так?

Александр. Случай произошел. Лет пять тому назад... Иду по Тверско­му бульвару. Весной это было, народу много. Знаешь, москвичи любят на сол­нышко вылезать. Соскучились. Детишки играют, коляски, старушки сверхпен­сионного возраста. Иду и в уме один узелок развязываю, важный узелок, серьезная работа была с ним связана... Словом, шел, как ты говоришь, целенаправленно. И вдруг слышу крик, рядом где-то, резкий такой, острый. Я инстинктивно — стоп! Остановился, замер даже. И представь себе, это я иг­рающему на дорожке ребенку на ручку наступил, а? На детской ручке стою! Меня, знаешь, как током ударило, в сторону швырнуло. Это, Сережа, не то что рассеянный с улицы Бассейной, чудак ученый. Тут другое... (Тихо.) Люб­лю свою работу, радость от нее огромная, но, знаешь, дьявольского наважде­ния даже из нее делать не хочу.

Сергей. Понимаю.

Александр. Я никому никогда этого не рассказывал. Тебя ждал. Ты понимаешь?

Сергей. Да.

Александр. Между прочим, ты замечал, Сережа, когда кто-то из близких уходит из жизни — в сердце образуется незаполнимая пустота. Ни­кем и ничем. Им принадлежащее место.

Сергей. Знаю, Я ведь главным образом из-за тебя, дурака, приехал. Думал — переживает, сосет, жить мешает... Этакая тень на ясный день.

Александр. Как все глупо получилось, Сережа.

Сергей. Все, Саша, нормально вышло. Все замечательно.

Александр. Помнишь, как мы с тобой однажды шли в школу. Это в октябре было. Да, да, в эти вот дни. Идем, идем, и вдруг как по уговору — прогуляем! И в Измайлово махнули.

Сергей. Да, да!

Александр. Нашли на пруду старую лодку-развалину, сели и поеха­ли... Без весел, доской гребли.

Сергей. Ты все консервной банкой воду вычерпывал, чтобы не пото­нула.

Александр. Помнишь!

 

Смеются.

 

Сергей. Листья желтые, солнце, вода тихая, гладкая, лачком смазан­ная. И ни души на тысячу верст. И ничего не говорили. Так, думали... Жизнь, так сказать, в ее рафинированном виде. Одна жизнь, и ничего больше.

Александр. Как в классе нас потом прорабатывали! В стенгазету ка­рикатуру нарисовали. Лодыри! А мы в тот день такое поняли — тысячи уро­ков не заменят. Верно?

Сергей. Верно.

 

Подходят друг к другу. Сергей кладет руку на плечо Александра. Они молча проха­живаются по классу.

 

Александр. Заходи к нам сегодня, Сережа.

Сергей. Не могу, самолет в девять двадцать.

Александр. Жаль.

 

И, обнявшись, выходят из класса. Голос по радио: «Па-де-катр!» Музыка. Входят  двое мужчин, те, которых мы видели в начале акта.

 

Второй. Мы тут были?

Первый. Вроде бы нет.

Второй. Я уж запутался. Ноги не несут, сядем.

 

Сели за парты.

 

Первый (оглядывая класс). Чего тут у них теперь только нет! Смотри, а шкилет тот же.

Второй. Верно. Шкилет наш.

Первый. Я еще одну вспомнил. (Запел.) «Нас побить, побить хотели, нас побить пыталися...»

Второй (подпевая). «А мы тоже не сидели, того дожидалися...»

Первый. Тоже хорошая песня была.

Второй. А эта? «Потому что у нас каждый молод сейчас в нашей юной прекрасной стране!»

Первый. Нет, эту разлюбил. Раньше от души пел, а теперь почему-то она не радость тех лет напоминает, а несправедливость всякую, фальшь даже.

Второй. Песня-то ни при чем.

Первый. Не скажи. Песня — она тоже свое дело делает, худое или хо­рошее. Песня — хитрая штука. Военные хороши. Помнишь? (Запел.) «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза, и поет мне в землянке гармонь...»

Второй. Да, они без подмесу, в чистом виде, как народные... Ну, пошли дальше.

 

Встали.

 

Слушай, у тебя бывает так: вот здесь жмет и в плечо тычет, тычет?

Первый. Нет, у меня вот тут колет, а потом здесь — сосет, сосет.

Второй (протягивая другому валидол). Угощайся.

Первый. Спасибо.

 

Оба бросили под язык по таблетке. Пошли.

 

Вот еще вспомнил. (Запел.) «Заводы, вставайте, шеренги смыкайте...»

Второй (подпевая), «...на битву шагайте, шагайте, шагайте!»

 

Выходят в дверь, но и издали доносится их пение: «Проверьте прицел, заряжайте ружье,  на бой,  пролетарий, за дело свое, на бой, пролетарий, за дело свое...» Входят Лида Белова, Агния Шабина, Ольга Носова.

 

Ольга (снимая туфли). Ух, натанцевалась вперед на двадцать лет!

Лида. Агния, ты, я вижу, следишь за собой. Где бы купить хорошего крему для лица?

Ольга. Батюшки, и мне надо.

Агния. Я дам телефон косметички, сговоритесь, скажите — от меня.

Лида. Спасибо.

Ольга. Девочки, у меня поезд в четыре часа. Надо еще по магазинчи­кам прошвырнуться, начальнику подарок куплю за то, что отпустил. Хоро­ший мужик.

Лида (у окна). Совсем рассвело. Как я по Москве соскучилась... А у нас уже середина дня. Димка с Юрой из школы пришли, обед разогревают.

Ольга (подошла к доске, взяла в руки тряпку). Все не так. (Стерла от­метки.)

Агния. А ты бы какие выставила?

Ольга. Я? Пожалуйста. (Взяла в руки мел.)

Агния. Мне, например.

Ольга (задумавшись). А сама себе что бы ты поставила?

Агния. Пиши, пиши.

Лида. Не надо, Оля.

Ольга. Почему? Тараканову пять явно завышено. Четверочкой как-ни­будь обойдется. А тебе, Лидуха, пять поставлю.

Лида. Ты что! Кто я?

Ольга. Человек замечательный, вот кто. (Пишет отметки.) Ох, Козин, Козин! Три — это я тебе по знакомству отпускаю. Как бы тебе за что-нибудь шесть или восемь не дали. Саше с Сережкой прежнее оставлю, и Пушку тоже. Максим... (Задумалась.)

Лида. Будет тебе, Оля! (Взяла из рук Ольги тряпку, стерла отметки.) На том свете разберут.

 

Входят мужчины.

 

Козин. Пора в разгон.

Александр. Вчера встретились — почти никого не узнал, а пригля­делся — совершенно такие же.

Ольга. Разъедемся, и снова на сто лет.

Тараканов. Может, и никогда не встретимся. Братцы, не поминайте худо.

Лида. Мне этого вечера до конца жизни хватит.

Ольга. Что-то с души соскоблилось.

Лида. Можно один маленький тост?

Тараканов. Я — пас!

Александр. Только символический. (Поднимает пустую рюмку.)

Козин. Мы с Максимом выдержим.

Максим. Не объединяй. Возьму и воздержусь.

Козин. Последняя, чудак.

Максим. Разве что. (Наливает рюмку.)

Лида (поднимая рюмку). За всех хороших людей на земле... Их много.

Козин (выпивая). Так и гибнешь от хорошего.

Агния. Насорили мы тут.

Пухов (собирая вещи). Ничего. Дежурных ребят раньше вызвали.

Александр. Все-таки мы неплохие люди получились.

Тараканов. Сложные, конечно.

Александр. Очевидно, будущее поколение возьмет от нас только луч­шие черты.

Ольга (поднимая рюмку). За доброту!

Максим. За дружбу.

Лида. Будем лучше.

Ольга. Живем вроде бы врозь, а чем-то крепко связаны.

 

Сергей перебирает струны гитары, вспоминая какую-то мелодию. Агния и Александр

в стороне.

 

Александр (тихо). Агния, ты плачешь? Что с тобой?

Агния. Устала... Устала от этой вечно оборонительной позиции. Дос­тань, пожалуйста, из сумочки платок.

Александр (берет оставленную Агнией на парте сумочку, ищет пла­ток). Это не твоя, тут какие-то очки.

Агния. Моя, моя, это мои очки. Дай платок.

 

Александр подает Агнии платок.

 

Что ты смеешься?

Александр. Я никогда не видел, как ты плачешь. Какая ты милая! (Целует ей руки.)

Сергей. Девочки, мальчики! Давайте тихонечко... (Играет песню про­шлых лет. Их песню.)

Лида. Я слова не помню.

Александр. И я забыл.

Сергей. Потихонечку...

 

Они поют песню. Кто-то начинает одну строчку, бросает, забыл слова, но их вспоми­нает другой, тоже бросает, вступает третий. А кто не помнит слов, мурлычет мело­дию. Но последние строки они поют уже все вместе.

Песня кончилась. Тишина.

 

Александр. Пора.

 

Входит Тимофей.

 

Тимофей. Тебе помочь, папа?

Пухов. Да, пожалуйста.

 

Отец и сын складывают в чемодан и рюкзак вещи.

 

Ольга. Товарищи! Пройдемте по улицам на Красную площадь!

Голоса. Идем, идем!

Пухов. Я подъеду.

 

Все, кроме Евгения Пухова и Тимофея, уходят.

 

Тимофей. Ну вот, можешь быть спокоен. Она меня не любит.

Пухов. Тема, у тебя еще все будет. Инна не подходит тебе.

Тимофей. Поразительно! Все знают, что мне подходит, а что — нет. А мне, может быть, именно ее на всем свете и не хватает. Ты, конечно, этого не понимаешь.

Пухов. Почему же? Я понимаю, когда именно ее одной и не хватает.

Тимофей (подходит к отцу). У тебя галстук съехал. (Поправляет отцу галстук.)

Пухов. Спасибо, Тема.

 

Пуховы взяли чемодан и рюкзак и пошли к двери. В это время входят мальчик и девочка — дежурные школьники в пионерских галстуках. В руках у них ведро, щетка, тряпка, маленькая лейка.

 

Девочка. Здравствуйте, Евгений Павлович!

Мальчик. Здравствуйте, Евгений Павлович!

Пухов. Здравствуйте, ребята!

 

Пуховы ушли.

 

Девочка начинает поливать цветы на подоконниках. Мальчик сдвигает парты и, намотав на щетку тряпку, протирает пол.

 

Девочка. Леша! Леша! Смотри, крокус распустился!

Мальчик. Ну!

 

Идет к девочке, и они оба смотрят на распустившийся цветок.

 

Занавес

 

1966