А. Зак, И. Кузнецов

 

Весенний день 30 апреля

 

 

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Андрей.

Лейтенант Лифанов.

Тамара.

Военврач.

Барабанов.

Коробков.

Синица.

Гайденко

Учитель Науман.

Дитер.

Тео.

Урсула.

Рейнгольд.

Гельмут.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Весной 1945 года, в разгар боев за Берлин, советские воины заняли здание гимназии, в котором расположился медсанбат. Действие происходит в гимнастическом зале, в кабинете естествознания, превращенном в операционную, в подвале, где свалены поломанные парты и стоят громоздкие шкафы с наглядными пособиями, на улице возле гимназии.

ПОДВАЛ.

Входят военврач и Барабанов.

Барабанов освещает подвал, луч света выхватывает из темноты шкаф с запыленными стеклами, парты.

Б а р а б а н о в. Есть кто живой? Выходи!

Военврач (прислушиваясь). Никого нет.

Барабанов. Вроде бы нет. А проверить, однако, не мешает. (Выпускает очередь из автомата.)

Гулко звучат выстрелы, слышен звон разбитого стекла.

Военврач. Зачем стреляешь? А если там... люди?

Барабанов. Если люди—нечего им прятаться. А если прячутся, значит, не люди — фашисты. (Прислушиваясь.) Тихо, как на том свете. (Освещая стенку.) Товарищ майор... Глядите — круг, а внутри — крест... Это у немцев знак особенный. Вот, скажем, бомбежка или пожар, к примеру. Видите, кирка висит... пробиваешь этой киркой стенку... она тут в один кирпич уложена... и лезешь в другой подвал. А там в случае чего ищи такой же крест и двигайся, как в лесу, по зарубкам. Хитро?

Военврач. Хитро.

Барабанов (кричит). Э-э-э-э-эй! (Прислушивается.) Видали, как в старину-то строили? Наверху такая катавасия — упаси бог, а тут как в могиле — ни звука.

Слышится отдаленный взрыв.

Ого! Нашу артиллерию и здесь слыхать!

Военврач (подошла к шкафу, вынула лейденскую банку.) Знаешь, Барабанов, что это такое?

Барабанов. Проходил я это... когда еще в школе учился, название забыл, однако.

Военврач. Лейденские банки...

Барабанов. Они самые. Память у вас — позавидуешь.

Военврач. Сын перед самой войной... к экзаменам готовился. Повторял...

Барабанов. Сын... Я и не знал, что у вас сын есть.

Военврач. И я не знаю. Есть или был... Вот что, Барабанов. Скажи старшине, чтобы двери в подвал заколотили... на всякий случай.

Б а р а б а н о в. Сам заколочу. Это по нашей плотницкой части.

ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ.

Возле шведской стенки стоят носилки с ранеными. Около лейтенанта Лифанова сидит Андрей. На стене фотография Гитлера, награждающего железным крестом мальчика из фольксштурма. Входят военврач, Барабанов, Тамара.

Военврач. Как наши дела, Тамара?

Тамара. Все нормально, Вера Алексеевна. Опять привезли раненых.

Военврач. Скажи, Барабанов, у тебя в голове укладывается, что мы с тобой в Берлине?

Барабанов. Укладывается.

Военврач. А у меня не укладывается. Просто не верится.

Барабанов. А вы в окошко гляньте, сразу видать — Берлин. Сержант, который раненых привез, говорит — наши к рейхстагу пробиваются.

Военврач (показывая на фотографию). Взгляни, Барабанов, с какой любовью он смотрит на своего фюрера, этот мальчик.

Барабанов. Волчонок.

Военврач. Губы пухленькие, как у девочки... Как ты думаешь, Барабанов, когда кончится война?

Б а р а б а н о в. Завтра, товарищ военврач.

Военврач (улыбаясь). Завтра? Может быть, и завтра. Только у меня все это не укладывается в голове.

Барабанов. У меня укладывается.

К военврачу подходит Андрей.

Андрей. Товарищ военврач, разрешите обратиться.

Военврач. Что тебе?

Андрей. К вам поступил раненый... лейтенант Лифанов... Вот он... лежит...

Военврач. Что с ним?

Андрей. Товарищ военврач, просьба у меня... чтобы операцию лейтенанту Лифанову сделали вы сами, лично...

Военврач. У нас есть хирурги не хуже меня.

Андрей. Говорят, у вас рука... счастливая.

Военврач. Кто говорит?

Андрей. Вся дивизия говорит. И капитан Подтосин, и старший сержант Мокин, и сам подполковник Рощин.

Военврач. А кто он, этот лейтенант, за которого ты просишь?

Андрей. Лейтенант Лифанов — командир разведчиков. Имеет девять боевых наград. Между прочим, три дня назад получил орден Александра Невского.

Военврач (улыбаясь). Ну, если ты так настаиваешь... буду оперировать сама.

Андрей. Спасибо, товарищ военврач.

Военврач. А ты что здесь делаешь? Тоже ранен?

А н д р е й. У меня пустяки — царапина.

Тамара. Оля его перевязала. Говорят, герой, терпеливый.

Военврач (улыбаясь). А как же иначе — солдат!

Андрей отходит к Лифанову.

Вот что, Барабанов, скажите Марченке, чтобы мальчишку этого из медсанбата не выпускали. Обидно будет, если какая-нибудь шальная пуля его заденет... за день до конца войны ...(Улыбаясь.) Ты ведь обещал мне, что война кончится завтра?

Барабанов. Так точно, товарищ военврач, завтра.

Военврач (показывая на фотографию Гитлера). А это убери.

 

Военврач уходит. Барабанов снимает фотографию, разглядывает ее.

Барабанов. Да, Адольф, плохо твое дело, если на таких пацанов вся надежда.

ПОДВАЛ.

Слышатся удары кирки, падают на пол кирпичи, мелькает свет фонаря. Входят Гельмут, Тео, Дитер, Рейнгольд. Все они в форме фолькоштурма. У Гельмута и Тео автоматы, у остальных карабины. Впереди с фонарем Гельмут.

Дитер (Гельмуту). Зачем ты убил этого несчастного пса?

Г е л ь м у т. Меня раздражал его вой.

Дитер. Ему кто-то церебил лапу.

Г е л ь м у т. Пса пожалел! Пас было сто двадцать человек, а сколько осталось?!

Д и т е р. Собака тут ни при чем.

Гельмут. Заткнись! Ты мне надоел, слышишь?!

Тео. Дальше идти некуда. Мы в тупике.

Рейнгольд. В тупике? Почему в тупике? Ты врешь, Тео!

Тео (освещая стены подвала). Смотри сам. Перехода в другой подвал нет.

Рейнгольд. Что же делать, Гельмут? Дитер, что ты уселся? Почему ты молчишь, Тео? Что вы все застыли?.. Надо что-то делать.

Тео. Что делать?

Рейнгольд. Возвращаться назад... Нет, назад нельзя — там русские. А если... наверх? Если выбраться наверх? Что там, наверху?

Т е о. А ты не знаешь, что там, наверху?

Рейнгольд. Думаешь... русские?

Тео. Нет, не думаю. Знаю. Русские.

Дитер. От банка надо было идти прямо, а мы отклонились на север.

Гельмут. Можно подумать, что ты знаешь, где мы находимся.

Дитер. Догадываюсь.

Гельмут. Догадываюсь, догадываюсь... О чем ты догадываешься?!

Тео. Если бы от банка мы пошли прямо, мы все равно угодили бы к русским. Вы что, дети? Вы не понимаете, что происходит?

Гельмут. Ну-ка, скажи. Скажи. Объясни, что происходит!

Тео. А ты сам не понимаешь?! Русские — везде. Всюду. Они окружили нас со всех сторон. Мы ползаем по этим проклятым подвалам целый день и всюду натыкаемся на русских. И все равно куда идти. Вперед, назад, на юг, на север... К черту! Я больше никуда не двинусь! И пусть будет что будет! Мне наплевать. Пусть приходят русские и делают со мной что хотят! Я не двинусь с места. Война кончилась. Понимаешь, Гельмут, кончилась! Мы в тылу у русских. В глубоком тылу. Это просто чудо, что нас еще не перестреляли, как куропаток. Почему мы должны выполнять приказ этого плешивого лейтенанта, который сам, наверное, давно вышел из игры?!

Гельмут. Ты хочешь знать, почему?! Потому, что он был последним офицером, которого мы видели. И мы выполним его приказ — мы доберемся до центра и примем участие в обороне ставки фюрера.

Т е о. К черту! Этот плешивый давно уже переоделся в штатское и прячется где-нибудь в укромном местечке. Почему он с нами не пошел?!

Гельмут. Молчать!

Тео. Не ори.

Гельмут. Встать!

Тео. Я сказал—не ори.

Гельмут. Встать! Я приказываю — встать!

Тео. С чего это я должен тебя слушать?

Рейнгольд. Тебе трудно встать? Встань, если он просит.

Т е о. Если бы он просил. Он приказывает.

Гельмут. Да, приказываю. Если вы не хотите погибнуть, вам нужен командир.

Тео. Ты?

Гельмут. Я.

Тео. Почему ты?

Гельмут. А кто? Рейнгольд? Дитер? Или ты?

Т е о. Во всяком случае, в военном деле я понимаю больше тебя. И пока ты сидел за партой, я помогал саперам.

Гельмут. Ты прекрасно знаешь, за какой партой я сидел. Я учился в Напола, в школе, где учат командовать такими болванами, как ты. Встать!

Т е о. Им приказывай, если они тебя послушают. А я больше не воюю. Баста! (Бросает автомат.)

Гельмут. Ты бросил оружие?! Ты знаешь, что за это полагается?

Т е о. Знаю.

Гельмут (вскидывает автомат). Встать!

Тео (поднимаясь). Ты что, взбесился?

Гельмут (истерически). Война не кончилась. И я расстреляю тебя как дезертира!

Тео (Рейнгольду и Дитеру). А вы что... стоите? Вы что, не видите — он обезумел?

Гельмут. Нет, я не обезумел. Я выполняю свой долг. Я выполняю приказ командующего обороной Берлина. Трусы и дезертиры должны быть уничтожены на месте. И то, что ты был моим другом... не помешает мне выполнить приказ. Отойди к стене.

Дитер. Гельмут... Тео просто устал, он не подумал хорошенько, что говорит. Я уверен, он не собирался сдаваться в плен.

Тео. Я не собирался сдаваться... Я просто. Я не знаю, что со мной было... Какое-то затмение. Ты знаешь меня, я не трус. Я докажу, что я не трус. Докажу.

Гельмут. Ладно. (Опустил автомат.) Я готов поверить тебе. Будем считать, что ничего этого... не было. Подними автомат.

Тео поднимает автомат.

Прежде всего мы должны выяснить, где мы находимся.

Дитер. Теперь я могу сказать точно. Это гимназия Шредера.

Рейнгольд (присвистнул). Русские заняли ее еще два дня назад.

Гельмут (Дитеру). Ты уверен, что не ошибся?

Дитер. Уверен. Это моя гимназия. (Осветив фонарем бирку на шкафу.) Голова оленя — герб нашей гимназии.

Гельмут. Что там, наверху... вокруг?

Дитер. Вокруг гимназии большой парк и спортивные площадки. На улицу выходит только фасад.

Гельмут. Вот что, Тео. Ты поднимешься наверх и выяснишь... как нам отсюда выбраться. Что там, наверху... у русских. Иди.

Тео. Выяснить обстановку. Понял. (Уходит.)

Рейнгольд. Он не вернется. Он сбежит к русским и выдаст нас. Зачем ты его отпустил?

Гельмут. Вернется. Я знаю Тео лучше тебя. До того, как меня направили в Напола, мы учились в одном классе и сидели на одной парте. Тео надежный парень.

Рейнгольд. У меня пересохло в горле. Где раздобыть хоть каплю воды?

ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ.

Лейтенант Лифанов и Андрей. Рядом на койках раненые.

 

Лифанов. Не бойся ты за меня, Андрюша. Мы, Лифановы, порода крепкая, живучи, как кошки... Обойдется... Увезу я тебя в свой Воронеж. Домик у нас там свой... На чердаке велосипед. Когда уходил, в рогожу его завернул... Ты на велосипеде-то умеешь?

Андрей. Умею. Сосед у нас в Сокольниках, Курт... Я тебе говорил — немец... У него женский «Дюркопф» был. Хороший велосипед.

Лифанов. Ты бы сбегал узнал, будет мне операция? Чего тянуть-то?

Андрей. Будет, Володя. Вера Алексеевна сама обещала сделать. Только подождать надо... пока операционную развернут.

Лифанов. Скажи сестре,— может, укол какой сделает... Болит, зараза...

Входит Тамара.

Тамара (Андрею). Ну как твой лейтенант?

Андрей. Укол просит. Ты бы сказала... кому надо.

Тамара. А чего говорить? Сама и сделаю. (Подходит к столику, берет шприц.)

Андрей. Может... Олю позвать?

Тамара. Сама. Не беспокойся, умею. (Набирает лекарство, подходит к лейтенанту, делает укол.)

Лифанов. Спасибо, девочка... Андрюша, ты далеко не уходи... Слышишь?

Андрей. Слышу.                                             %

Андрей и Тамара отошли в сторону.

Андрей. Курить охота. Может, разживешься у кого махорочки?

Тамара. Махорочки нету. Сигару хочешь?

А н д р е й (удивленно). Сигару?

Тамара. У меня целая коробка.

Андрей. Ты что... сигары куришь?

Тамара. Да нет. Просто коробка понравилась! Гавана.

Андрей. Где они, твои сигары? Тащи.

Тамара (вынимает коробку из сумки). Угощайтесь, сэр.

Андрей (закурил, закашлялся). Тебя как звать?

Тамара. Тамара я. А ты — Андрей. Я тебя в штабе видела. Я там окна мыла. (Кивнула в сторону Лифанова.) Ты со своим лейтенантом приходил. Он тебя Андрюшкой называл... я слышала.

Андрей. В Найдорфе, что ли?

Тамара. Там. А ты давно воюешь?

Андрей. Третий год.

Тамара (удивленно). Третий год? Сколько же тебе лет?

Андрей. Хватает.

Тамара. Ты в разведке, да?

Андрей. Нет. В оркестре.

Тамара (недоверчиво). Правда?

Андрей. Правда. На барабане играю.

Тамара. На барабане? А медаль за что?

А н д р е й. У нас в оркестре так заведено: полтонны пшенки умял — получай медаль.

Тамара. Ладно врать-то.

Андрей. Точно тебе говорю. Тонну съел — орден.

Тамара. Ну, а по правде?

Андрей. По правде? Сказал бы, да не люблю хвастать.

Тамара. А ты не хвастай. Скажи.

Андрей. Ладно, скажу. Только между нами. Договорились?

Тамара. Ну?

Андрей. Про «катюшу» слыхала?

Тамара. А как же!

Андрей. Кто изобрел, знаешь?

Тамара. Нет.

Андрей (скромно). Я.

Тамара (рассмеялась). А я-то уши развесила!

Андрей. Говорю тебе — за кашу медаль. За пшенную. А я тебя тоже... тогда... заметил. Писарь сказал, что ты у бауэра работала.

Тамара. Работала. Нас когда привезли, меня сначала на завод отправили. Подземный. Снаряды там делали. Задыхались без воздуха... В госпиталь я попала. Подлечили немного, в лагерь посадили, а оттуда меня этот бауэр к себе взял. За скотиной ходить. Хаазе его фамилия. По-русски заяц. А как наши пришли, я сначала при штабе была, а потом меня Вера Алексеевна сюда взяла санитаркой, заодно и подлечить немного.

Андрей. Досталось тебе.

Тамара. Выжила — и то хорошо, своих дождалась.

Андрей. Война кончится, куда поедешь?

Тамара. В Брянск. Может, кого найду. Маму или тетю Надю... если живы.

Андрей. А у меня никого не осталось. Вот только лейтенант. Зовет к нему ехать в Воронеж.

Тамара. Ты сколько классов кончил?

Андрей. Пять... почти. А ты?

Тамара. Тоже пять. Вот смешно-то будет! Приду в шестой класс взрослая, а там девчонки маленькие... Стыдно.

Андрей. Лейтенант говорил, для взрослых вечерние школы будут.

Тамара. Да? А я и не знала. Ты игрушки любишь?

Андрей. Вырос я из этого возраста.

Тамара (протягивает портсигар Андрею). Открой его. Открой, открой, не бойся.

Андрей открывает портсигар, слышится повторяемая несколько раз мелодия старинной немецкой песенки.

Андрей. Хитро... Вот бы посмотреть, как там все устроено.

Тамара (отнимая портсигар). Не дам. Поломаешь.

Андрей. Я только крышку отвинчу.

Тамара. Не дам.

Андрей. Ну-ка, заведи еще раз.

Тамара заводит механизм, снова приоткрывается портсигар, опять звучит мелодия.

Если я тебя попрошу... сделаешь?

15

Тамара. Сделаю.

Андрей. Пригляди за моим лейтенантом. А мне... идти надо.

Тамара. Куда?

Андрей. В свою часть. Воевать.

Тамара. Не выйдет. Вера Алексеевна приказала старшине, чтобы тебя отсюда не выпускали.

Андрей. Приказала? А мне надо. Все равно уйду.

Тамара. У дверей Марченко стоит, мимо него не проскочишь.

Андрей. Через окно вылезу.

Тамара. На окнах решетки.

Андрей. Черный ход есть.

Тамара. Черный ход досками заколотили.

Андрей. Все равно уйду. А ты молчи. Ты меня не видела, ничего не знаешь. Как лейтенант очнется, скажешь ему, что у Андрея, дескать, все в порядке, он тут где-то, пусть не беспокоится.

Тамара. Не уходи, Андрюша. Война кончается. Что они там, не обойдутся без тебя?

Андрей. Они обойдутся. А мне — надо. Володька хотел сам до рейхстага дойти, фамилию свою написать... А его, видишь, как ударило. Вот и надо... за него расписаться.

Тамара. А если... убьют... в последнюю минуту?

Андрей. Не убьют. Я один из всей семьи остался. Не могут меня убить. Не бойся, я вернусь. Приду. Обязательно. Ты жди меня. Жди. Поняла?

Тамара. Поняла.

Андрей. Если не жалко, дай пару сигар на дорогу.

Т а м а р а. Бери все.

Андрей (сунул в карман две сигары). Хватит. До свидания. Я пошел.

Тамара. Погоди. (Протягивает портсигар.) На вот, возьми. Только не ломай его, пожалуйста.

Андрей. Спасибо. Не сломаю, не маленький. Ну, до свидания, Тамара. До завтра. Пойду рейхстаг брать.

Тамара. А ты не обидишься... если я тебя поцелую?

Андрей молчит. Тамара целует его.

ПОДВАЛ.

Рейнгольд сидит на парте. Дитер роется в шкафу. Гельмут прохаживается по подвалу, останавливается, прислушивается.

Рейнгольд. И тут русские запустили свой орган. Они называют его «катюшей»... Руди лежал рядом со мной, слева, совсем рядом, как ты... И вдруг — нет его. Нет, ничего не осталось... Ну совсем ничего... Будто и не было никакого Руди... (Прислушивается.) Тео?

Гельмут. Нет.

Рейнгольд. Его схватили русские.

Гельмут. Не думаю.

Рейнгольд. А почему его так-долго нет? Он сбежал, твой надежный парень!

Гельмут. Заткнись! (Прохаживается по подвалу. Дитеру.) Ты что там нашел?

Дитер. Классный журнал. За прошлый год. Четырнадцатого апреля... Работали на расчистке после воздушного налета... Пятнадцатого... Последнее занятие. Потом нас отправили на строительные работы. Господин директор сказал, чтобы мы не волновались — получим свои аттестаты вне зависимости от того, будем учиться или нет.

Рейнгольд. Тебе нужен аттестат?! Придут русские, они выдадут тебе аттестат — пулю в лоб.

Дитер. А вот и моя фамилия. Учитель Науман одиннадцатого апреля поставил мне пятерку... Что же я отвечал? Не помню.

Рейнгольд, Да... Кажется, я свалял дурака. Мог бы спокойно сидеть у деда в имении, а не дрожать в этом подвале.

Гельмут. Свалял дурака? Я не понял, что ты имеешь в виду!

Рейнгольд (испуганно). Да нет... Я просто пошутил... Глупо, конечно... Но я действительно мог уехать и все-таки не уехал. Вернулся.

Гельмут (насмешливо). Вернулся? Ну, спасибо!

Рейнгольд. Да, представь себе, вернулся. Как только русская артиллерия стала молотить по городу, мамочка и папочка тут же дали дёру. Я им говорю: «Не поеду, останусь защищать Берлин». Мамочка по морде хлоп-хлоп... И запихнула меня в машину. Ладно, ду­маю. У моста через Хавель остановились, в затор попали, машин пропасть, в суматохе я и растворился.

Гельмут (презрительно). Нашел чем хвастаться!

Рейнгольд. Я и не хвастаюсь. Я объясняю, как было дело. Иначе я поступить не мог.

Дитер (читая запись в журнале). «Одиннадцатое февраля. Шихтеля выгнали с урока пения за то, что двигал ушами».

Рейнгольд. Я тоже умею двигать ушами. (Показывает.)

Дитер. Ты больше морщишься, чем двигаешь ушами, а Шихтель передвигал уши почти на три сантиметра к затылку.

Гельму т. Три сантиметра? Вранье!

Рейнгольд. А я верю. Мало ли что бывает. Я с Гансом Клейнером три года на одной парте сидел, а потом выяснилось, что у него на левой ноге шесть пальцев.

Дитер. Гельмут, тут, на нижней полке, старый приемник... Ты что-нибудь понимаешь в радиотехнике?

Гельмут. Тихо!

Слышатся шаги.

Дитер. Тео.

Гельмут. Я сказал — тихо! (Дитеру.) Погаси фонарь.

Дитер гасит фонарь. Через мгновенье в темноте вспыхивает луч другого фонаря.

Тео?

Фонарь гаснет. Неожиданно вспыхивает яркий свет — это зажглась электрическая лампочка. Она освещает Андрея.

Андрей (вскинув автомат). Руки! Поднять руки! Кто там, на парте?! Встать!

Дитер поднимается.

Руки!

Все трое стоят с поднятыми руками. Гельмут метнулся к парте,  чтобы взять автомат.

Назад! Буду стрелять!

Гельмут остановился, поднял руки.

Вот так-то лучше. В шеренгу поодиночке, в затылок... становись. Ну, живее, живее!

Лампочка замигала и погасла. В то же мгновенье позади Андрея вспыхнул фонарик, и тут же на него обрушился вернувшийся в подвал Тео, повалил на пол. Опять наступила темнота, загорелся фонарик в руках Рейнгольда и осветил Андрея, отбивающегося от навалившихся на него Гельмута и Тео. Когда снова загорелась лампочка, Андрей лежал на полу, а Гельмут и Тео крепко держали его за руки.

Гельмут (Рейнгольду). Сними ремень.

Скрутив руки Андрею, Гельмут и Тео подняли его на ноги.
Рейнгольд и Дитер стянули ему руки ремнем.

(Тео.) Откуда он взялся?

Тео. Ты откуда взялся?

Андрей. А вы... откуда?

Рейнгольд. Кто он?

Т е о. Ты кто?

Андрей. А вы... кто?

Рейнгольд. Почему он по-немецки говорит?

Тео. Ты почему по-немецки говоришь?

Андрей. А вы по-русски не поймете.

Рейнгольд. Ты немец?

Гельмут. Если немец, то предатель.

Дитер. Да нет, он русский.

Тео. Ты русский?

Андрей. У, гады! Кроты фашистские!

Гельмут (бьет его по лицу). Молчать! Убью, если еще пикнешь!

Андрей. Все равно вам конец! Конец! И вам, и вашему фюреру!

Тео бьет его в живот. Андрей падает.

Рейнгольд (Гельмуту). Чего с ним возиться... Предателей приказано расстреливать на месте.

Гельмут. Ты немец? Или русский? Отвечай!

Андрей. Русский.

Рейнгольд. Чего ты с ним разговариваешь? Прикончи его!

Гельмут (Андрею). Встать!

Андрей с трудом поднимается, Гельмут вскидывает автомат.

 

ОТЕЦ. ПЕРВОЕ ВОСПОМИНАНИЕ АНДРЕЯ

Здесь и далее, во всех воспоминаниях, Андрею отвечает Лифанов.

Андрей (кричит). Папа! Папа! Разбуди дедушку!

Отец. Я не могу его разбудить.

Андрей. Почему?

Отец. Он не проснется.

Андрей. Почему?

Отец. Потому, что он умер, Андрюша.

Андрей. Умер?.. Что такое... умер?

Отец. Умер... это когда из человека уходит жизнь...

Андрей. Зачем он умер? Я не хочу, чтобы он умирал.

Отец. Я тоже не хочу. Но с этим ничего не поделаешь. В конце жизни человек умирает.

Андрей. И я тоже умру?

Отец. Ты будешь жить долго-долго... Ты вырастешь сильным, добрым, умным. Ты сделаешь много хорошего для людей. И они тебя будут любить.

Андрей. А потом... умру?

Отец. Да, сын.

Андрей. Нет, папа, я никогда не умру. Когда я вырасту, никто умирать не будет. И ты не умрешь, и мама не умрет, никто больше никогда не умрет.

ПОДВАЛ.

Гельмут. Повернись спиной.

Андрей. Стреляй!

Гельмут. Я сказал — повернись.

Андрей. Стреляй. Только я не советую.

Гельмут (насмешливо). Не советуешь?!

Андрей. Выстрел услышат наши.

Гельмут (Тео). Что там... наверху?

Т е о. Русские. У них здесь лазарет.

Дитер. Он прав, наверху услышат.

Гельмут (сильно бьет Андрея ногой в живот — Андрей падает; Дитеру). Посмотри за ним.

Гельмут отводит Тео в сторону.

Что ты узнал?

Т е о. Ничего хорошего.

Гельмут. Говори тише.

Тео. В гимназии лазарет. На улице русские пушки. Во дворе кухня. Всюду полно русских.

Гельмут. Надо вернуться туда, откуда мы свернули на север.

Тео. Нельзя. Переход из магазина завален.

Гельмут. Завал разберем.

Тео. Нет, обвалилась наружная стена с рекламой «опеля»... помнишь? Там разбирать — на неделю хватит.

Гельмут. Ты хочешь сказать, что мы не сможем отсюда выйти?

Тео. Не сможем. И потом... ты должен это знать, Гельмут... я звонил из магазина тете Кларе, она живет на Фридрихштрассе,— русские уже у рейхстага...

Гельмут. Ложь. Вражеская пропаганда.

Тео. Тетя Клара оказала, что у них перед домом русские танки.

Гельмут. На Фридрихштрассе?

Тео. Да.

Гельмут. Так вот, Тео, ты скажешь им, что русских потеснили и наши совсем близко... что ты звонил этой своей тете Кларе и она сказала, что армия Венка подошла к Берлину.

Тео. Я не привык врать.

Гельмут (после паузы). Скажешь им то, что я тебе велел. У них должна быть надежда.

Тео. Какая надежда?

Гельмут. Ты солдат, Тео, и я знаю, ты будешь сражаться до конца... а они... эти двое, они еще совсем мальчики, их надо поддержать, дать им какие-то силы. Они не должны знать то, что ты мне сказал.

Т е о. Я не стану врать.

Рейнгольд. Что вы там шепчетесь? Мы тоже хотим знать...

Гельмут (глядя в глаза Тео). Ты слышишь, они хотят знать. Они твои товарищи. И они должны знать правду. Говори.

Тео. Проход возле магазина завален, обвалилась стена... вернуться мы не можем. Выйти наверх тоже... нельзя. Кругом русские.

Гельмут. Но это не все. Тео звонил своей тете... как ее зовут, твою тетю?

Т е о. Тетя Клара.

Гельмут. И что сказала тетя Клара?

Т е о. Она сказала... что армия Венка входит в Берлин... Что русских потеснили... А наши... совсем близко...

Гельмут. Мы дождемся темноты. А ночью прорвемся к ставке фюрера.

Дитер. До ночи еще далеко. Русские могут спуститься в подвал, и тогда...

Гельмут. Тогда мы примем бой, Дитер! У нас с тобой есть оружие, и мы будем драться. Или ты не согласен со мной?

Дитер. Согласен.

Рейнгольд (глядя на Андрея). Этот русский, кажется, готов.

Дитер. Он дышит.

ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ.

Возле койки лейтенанта Лифанова сидит военврач.

Она осматривает его.

Военврач. Здесь больно? А здесь?

Л и ф а н о в. Больно. Товарищ майор, скажите честно... ходить буду?

Военврач. Будете.

Лифанов. С костылями?

Военврач. Поначалу с костылями.

Лифанов. Долго?

Военврач (продолжая осмотр). А здесь как?

Лифанов. Ой, болит, зараза! Нельзя мне помирать, товарищ майор. У меня сын.

Военврач. У вас? Сколько же ему лет?

Лифанов. Пятнадцать.

Военврач. Вы шутите — это хорошо. Сколько же вам самому?

Лифанов. Двадцать три. Да вы видели его — Андрей.

В о е н в р а ч. А, этот мальчик с медалью?

Лифанов. Отец у него был военным. Погиб на границе в сорок первом... где-то в Белоруссии. Мать тоже... при бомбежке. Жил у бабки в оккупации, помогал партизанам...

Военврач. Глаза у него смышленые.

Лифанов. Москвич!

Военврач. А куда он делся? Что-то я его не вижу.

Лифанов. Здесь где-нибудь. Может, в библиотеке. Барабанов говорит, библиотека тут колоссальная. А он любитель! От книжки не оторвешь.

Военврач. А вы, пожалуй, будете хорошим отцом. Мать у вас где?

Лифанов. В Воронеже.

Военврач. Пишете ей?

Л и ф а н о в. Пищу, а как же.

Военврач. Когда последний раз писали?

Лифанов. Месяца не прошло.

Военврач. Месяца!.. Не балуете вы ее. Вы у нее один?

Лифанов. Двое нас. Брат тоже воюет. Летчик.

Военврач. Летчик? А какое он училище кончал?

Лифанов. Оренбургское.

Военврач. Знаю. Сын у меня там учился. (Встала.) Ну что ж, лейтенант, сделаем вам операцию — попробуем сохранить ногу.

Входит Тамара.

Тамара. Вера Алексеевна, вас ждут в операционной. Просили побыстрее.

Военврач. Ты, я смотрю, освоилась. Уже подгоняешь меня.

Тамара. Простите.

Военврач. Ладно, иду. Если лейтенанту хуже станет, сделаешь инъекцию. (Уходит.)

Лифанов. Вот, Тамарочка, какие дела. Могу без ноги остаться. Ну-ка, мигом... разыщи мне Андрюшку.

Тамара. А зачем он вам?

Лифа н о в. Ты в библиотеке погляди.

Тамара. В библиотеке? Хорошо, посмотрю в библиотеке....

 

ПОДВАЛ.

Гельмут, Дитер и Тео сидят на партах. Андрей лежит на полу. Входит Урсула.

Гельмут. Кто это? Стой!

Тео. Девчонка какая-то.

Гельмут. На кой черт ты сюда притащилась?

Урсула молчит.

Я тебя спрашиваю. Отвечай!

Урсула молчит.

 Тео. Я, кажется, видел ее. В подвале под магазином. Как тебя зовут?

Урсула. Урсула. Я трое суток никого не видела. Дверь завалило, и я не могла выбраться. А потом снаряд попал в стену, меня засыпало. Я вам не помешаю. Я не могу быть одна. (Плачет.)

Т е о. Что с тобой?

Урсула. Если бы я не пустила этих девочек, они бы остались живы.

Дитер. О чем ты говоришь?

Урсула. Кассирша сказала, что продала пятьдесят два билета. В нашем кино шел «Барон Мюнхгаузен» с Гансом Альбертсом. Когда началась картина, я уже в темноте посадила b пятый ряд какого-то инвалида, вышла из зала и поднялась в будку. Эрих обещал сварить кофе.

Дитер. Ну и что?

Урсула. Они все остались там... Никто не вышел... И если бы я не поднялась в будку, я бы тоже...

Дитер. Ты работала в кино?

Урсула. Я заменяла билетершу. Эти три девочки, такие же, как и я, им не было еще шестнадцати... я не имела права их пускать. Но они так просили, и я их пропустила... они хотели посмотреть Ганса Альбертса...

Тео. Идиотки! Нашли время в кино ходить!

Андрей застонал.

Урсула (испуганно). Кто это?

Т е о. Пленный.

Урсула. Русский? Откуда он?

Гельмут. С неба свалился...

Урсула. Я еще никогда в жизни не видела русского.

Тео (насмешливо). Погляди — у него хвост сзади.

Урсула (испуганно). Хвост?

Тео хохочет.

(Удивленно.) Волосы светлые. И уши... (глядя на Тео), как у тебя. А что он... ест?

Тео. Он не ест, он только водку пьет.

Тео и Гельмут хохочут. Андрей снова застонал.

Урсула. Ему плохо. Может быть, ему надо оказать помощь?

Гельмут. Кому? Русскому?

Урсула. Он все-таки раненый.

Гельмут. Он — враг. Понимаешь, враг?!

Вбегает Рей и голь д.

Рейнгольд. Русские! Они идут сюда!

Урсула. Ну вот и все. Конец.

Гельмут. Тео, Дитер, возьмите пленного! Все в укрытие. Оружие наготове. Не стрелять до моего сигнала. Первым стреляю я.

Урсула. Не стреляйте. Умоляю — не стреляйте. Будет только хуже.

Гельмут. Молчи, дура!

Все скрылись за партами. Дитер и Тео уносят Андрея за шкаф. После короткой паузы входят двое советских солдат-связистов — Коробков и Синица.

Коробко в. Гляди-ка, лампочка горит.

Синица. Движок запустили. Медсанбат наверху. Вот, скажем, Коробков, ногу тебе оттяпать надо, без свету разве оттяпаешь?

Коробков. У тебя, Синица, язык без костей! Тьфу!

Синица. Вот что я тебе скажу, Коробков. Ежели это медсанбат, мы с тобой аккурат в тупик уперлись. Поворачивай оглобли, Коробков, поверху линию надо тянуть.

Коробков (подошел к шкафу, достал из пего классный журнал). Журнал... Погляди-ка, у немцев-то как у людей—фамилии по алфавиту, против фамилий клеточки, в клеточках отметки.

Синица. А домику этому, я тебе скажу, Коробков, лет двести минимум. Не школа, а крепость.

Коробков. По случаю войны каникулы небось ученикам объявили.

Синица. Каникулы... Вот сейчас как вылезет ученичок из какой-нибудь щели, как долбанет из «фауста». И всё, каюк тебе, Коробков. Был Коробков, и нет Коробкова.

 

Коробков. Что у тебя, Синица, за привычка языком молоть? Тьфу!

Связисты уходят. Синица забывает катушку с проводом.

Д и т е р. Провод забыли.

Рейнгольд (Урсуле). Дуреха! Ты что в меня вцепилась? Схватила так, что я едва не взвыл... (Поднял рукав.) Вон какой синячище!

Урсула. Они стояли совсем рядом. Я слышала их дыхание... и запах табака. Когда один из них подошел к шкафу, я чуть не потеряла сознание. (Рейнгольду.) Извини, я просто очень испугалась.

Рейнгольд. А если бы началась стрельба? Что тогда? Почему мы не стреляли, Гельмут?

Гельмут. Тебе не терпится пострелять? Успеешь. (Урсуле.) Убирайся.

Т е о. Куда же она пойдет?

Гельмут. Это ее дело.

Д и т е р. Ты посмотри на нее —- она еле на ногах стоит. Куда ей идти?

Рейнгольд. Не до нее сейчас. На что нам такая обуза?

Урсула. Не гоните меня, мне страшно.

Рейнгольд (разглядывая руку). Нет, вы подумайте, какой синячище... И откуда у нее такая сила, прямо мертвая хватка...

Урсула. Конечно, я мешаю вам, путаюсь под ногами. Я все прекрасно понимаю, но уйти не могу. Боюсь.

Гельмут. И все-таки тебе придется оставить нас. Рано или поздно начнется бой, стрельба... и психопатки нам не нужны...

Т е о. Да, пожалуй, это дело не для тебя. Там, в подвале под магазином, есть лифт для подъема товаров, через него можно выбраться на улицу. Пойдем, я провожу тебя.

Дитер. Они правы, тебе лучше уйти. Мы отсюда, может быть, и не выберемся. А тебе-то зачем... оставаться с нами?

Т е о. Идем.

Урсула. Нет, нет, я останусь. Я не буду вам в тягость. Обещаю. Я даже вам могу помочь. Пришить что- нибудь, постирать, погладить... Я хорошо готовлю... особенно мясо.

Рейнгольд. Мясо?

Гельмут. Когда ты последний раз видела мясо?! Идиотка!

Урсула. Не прогоняйте меня. Я буду вас... развлекать. Я очень веселая.

Рейнгольд. Да... С тобой обхохочешься.

Урсула. Не веришь? Я прекрасно пою и танцую. Вот, пожалуйста. (Поет.)

Ах, нет, ни миллионы, ни золото Мне не волнуют кровь.

Для счастья нужна лишь музыка И любовь, любовь, любовь!

Рейнгольд, Тео, Дитер и Гельмут начинают хлопать в ладоши, потом Тео подхватывает Урсулу, начинает с ней танцевать. Во время танца Гельмут отталкивает Тео и танцует с Урсулой. Из-за шкафа выползает Андрей. Опираясь о шкаф связанными руками, он пытается подняться. Первым его замечает Рейнгольд.

Рейнгольд (бросается к Андрею). Стой!

Андрей бьет Рейнгольда головой в живот, Рейнгольд падает. Андрей бросается к выходу, его настигают Гельмут и Тео, опрокидывают на пол.

Андрей. Со мной вы, конечно, оправитесь... Четверо на одного со связанными руками... А дальше что? Что вы будете делать дальше? Вам некуда идти.

Тео. Что же ты нам посоветуешь?

Гельмут (удивленно). Ты у него спрашиваешь совета?

Тео. Погоди. Может быть, он скажет что-нибудь дельное. (Андрею.) Ну, говори.

Андрей. Хотите остаться в живых?

Тео. Допустим.

Рейнгольд. Что за постыдный разговор, Тео?!

Тео. Погоди. Мне интересно, что он скажет.

Андрей. Для вас самое лучшее — сдаться мне в плен.

 

Тео бьет Андрея по лицу.

Гельмут. Русские расстреливают пленных на месте.

Андрей. Тебе кто это сказал? Геббельс?

Гельмут. Это знают все.

Андрей. Вранье. Никто вас и пальцем не тронет.

Гельмут. Хватит болтовни. Мы не должны унижать себя разговорами с этим ублюдком. (Достает и раскрывает нож, передает Тео.) Прикончи его.

Тео взял нож, шагнул к Андрею.

 

МАТЬ. ВТОРОЕ ВОСПОМИНАНИЕ АНДРЕЯ

Андрей. Мама... Мама... Я боюсь, мама...

Мать. Что с тобой, родной? Тебе что-нибудь приснилось?

Андрей. Да, мне страшно, мама...

Мать. Иди сюда, ко мне... Да ты весь дрожишь... Не бойся, ты со мной. Это только сон... Что тебе приснилось?

Андрей. Фашисты. Они влезли в окно, разбили стекла... Они очень страшные, мама, черные, лысые, а у самого главного хвост, как у крысы... Они все мокрые, мама...

Мать. Успокойся, малыш. Папа не пустит к нам фашистов.

Андрей. Я тоже их не пущу. Я поставлю на окно свою зеленую пушку, и они испугаются.

Мать. Конечно, испугаются. Спи, мой маленький, спи.

 

ПОДВАЛ.

Тео (бросает нож). Я не мясник.

Рейнгольд (поднимает нож). Я... Я это сделаю. (Подходит к Андрею.)

Андрей. Научите его держать нож, а то он порежет себе палец.

Рейнгольд. Ты еще меня учишь!.. Закрой глаза. Слышишь, закрой глаза!

 

Андрей (резко). А ну, брось нож! Брось!

Рейнгольд роняет нож.

Гельмут (подбирает нож). Трусы! Видно, придется мне. (Заносит нож.)

Урсула в последний момент бросается к Гельмуту, повисает на его руке.

 

ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ.

Возле Л и ф а н о в а сидит Барабанов.

Барабанов. Сидим это мы, ждем перевязки... Ну, думаю, не иначе, как генерала перевязывают, стараются, работают на совесть. И что же ты думаешь, лейтенант? Открывается дверь, и какой такой генерал выходит?

Лифанов. Какой генерал?

Барабанов. Немец выходит. Рыжий. Морда вот такая. Улыбается. Доволен. Вот я тебя и спрашиваю: справедливо? Чтобы солдат русский дожидался, пока немцу перевязку делают?! Там их стреляют, тут перевязывают. Так и война не кончится.

Лифанов. А что за немец?

Барабанов. Обложка-то штатская... Только я знаю этих штатских, видел. Последний патрон выпустит, переоденется — пожалуйста, белая повязочка: Гитлер капут! Они наших пленных на месте стреляли, на столбах вешали, газом травили, а мы — пожалуйста, на перевязочку!

Лифанов. Что же нам с тобой, отец, тоже на столбах вешать да газом травить?

Барабанов. Это я слыхал, политрук объяснял. По мне — всех под корень рубить надо. Кто с мечом к нам вошел, тот от меча и погибнет!

Лифанов. Нет, отец, на это дело теперь по-другому взглянуть надо. Родину освободили, а теперь и самих немцев... от фашизма освобождаем.

Барабанов. Политрук говорил. Только мы их освобождаем, а они нас из окошек пулеметом стригут.

Лифанов. Мы сюда не мстить пришли, отец.

Барабанов. Политрук говорил, верно, не мстить. Только я своего горя немцу до самой смерти не прощу.

 

От деревни моей одни трубы остались. А жену с дочкой в Германию угнали. Вот и скажи мне после всего этого... Mory я немца полюбить?!

Лифанов. Никто тебя, отец, любить немца не заставляет. Виновных мы, конечно, накажем, а народ немецкий жить должен по-человечески.

Входит Тамара.

Тамара. Товарищ лейтенант, не нашла я Андрея. Нет его в библиотеке.

Лифанов. А где же он? Куда делся?

Тамара молчит.

Чего мнешься-то?

Тамара. Сбежал он, товарищ лейтенант... Я думала, не выпустят его. На дверях Марченко стоит... А он... сбежал. Даже не представляю себе, как он мог отсюда выбраться...

Лифанов. Куда сбежал?

Тамара. В свою часть, наверно.

Лифанов. Сбежал... Вот что, девочка, попроси кого-нибудь срочно связаться с дивизией — пусть узнают у Рощина, не появлялся ли Андрей...

Тамара. Хорошо, я старшине скажу. (Уходит.)

Лифанов стонет.

Лифанов. Боюсь я за Андрюшку.

Б а р а б а н о в. Плохо вам? Я сестру кликну.

Лифанов. Не надо... За Андрюшку страшно.

 

ПОДВАЛ.

Гельмут (Урсуле). Ты просто сумасшедшая... Куда ты забросила нож?!

Урсула. Он раненый, без оружия, его нельзя убивать... грех это.

Гельмут. Я спрашиваю: куда ты дела нож?

Те о. Она права. Одно дело — в бою... стреляешь из автомата... в тебя тоже стреляют. А так... Не берусь объяснить, в чем дело, но так нельзя... Мы не бандиты. Мы солдаты.

Гельмут. Солдаты. Да. И потому наш долг — выполнять приказ без рассуждений.

Дитер. Я согласен с Тео. Мы не убийцы.

Гельмут (после паузы). Курить хочется. (К Тео.) У тебя что-нибудь осталось?

Тео. Нет.

Гельмут (Дитеру). А у тебя?

Дитер. Я не курю.

Тео (Андрею). Эй ты... Курева нет?

Андрей. Развяжи руки.

Тео. Как бы не так. (Обыскивает Андрея, достает две сигары.) Ого, этот аристократ курит сигары! Держи, Гельмут. О, да тут еще роскошный портсигар!

Андрей. Там ничего нет.

Т е о. Сейчас поглядим.

Андрей. Положи обратно, говорю тебе, он пустой. Отдай!

Тео раскрывает портсигар. Звучит знакомая мелодия. Урсула подошла к Тео, слушает.

Тео (передает портсигар Урсуле). На. Дарю тебе на память о нашей встрече. (Смеется.)

Гельмут и Тео закуривают.

Гельмут. Первый раз в жизни курю сигару.

Тео. Ну, и как?

Гельмут. Крепкая, дьявол.

Тео. О боже... Даже в таком собачьем положении есть какие-то радости

Урсула (снова завела механизм портсигара). Эту песенку я слышала много лет каждое утро... Рядом с нашим домом был приют. Там жили девочки-подкидыши... И каждое утро их выводили на прогулку. Они всегда пели эту песенку. Они все были в синих платьях и какие-то испуганные. Воспитательница подгоняла их прутиком, как гусей. Папа всегда говорил, что их надо жалеть. А мама говорила, что их бросили родители по­тому, что они плохо себя вели. И я больше всего боялась: останусь одна, и меня отдадут в приют и тоже будут подгонять прутиком. (Отдает Тео портсигар.) Возьми. Мне неприятно вспоминать об этом.

Т е о (сунул портсигар в карман). Я знаю одного мастера, он вставит туда другую музыку, какую захочешь.

 

Входит Рейнгольд. На нем яркое женское платье и шляпа.

В руках у него большой ящик.

Гельмут. Что за маскарад? Что это значит?

Рейнгольд. Это значит, господа, что мы спасены! Я выведу вас из этой норы! Выведу целыми и невредимыми! Смотри, Гельмут, ты видишь на мне платье? Оно прекрасно, не так ли?

Гельмут. Что ты болтаешь, кретин?

Рейнгольд. О нет, Гельмут, я совсем не кретин! Там, в магазине, полно этих тряпок. Понимаешь?

Гельмут. Нет.

Рейнгольд. Взгляни на меня хорошенько. (Прохаживается, изображая знатную даму.) Теперь понимаешь?

Гельмут. Нет.

Т е о. Ну, в чем дело?

Рейнгольд. Мы переодеваемся в женское платье, надеваем шляпки и выходим наверх как ни в чем не бывало. «Кто вы такие?» — спрашивают нас русские. «Мы?.. Девушки... Мы прятались от обстрела, а сейчас идем домой!» — «Домой? Пожалуйста... Разрешите вас проводить?» — «Нет, нет, мы сами».

Т е о. Ну, а с оружием как быть? Под юбку?

Рейнгольд. Нет, дорогой мой, оружие придется оставить. Потому что если нас станут обыскивать и найдут оружие, боюсь... будут неприятности.

Гельмут. Да ты пьян!

Рейнгольд. Немножко. Я нашел в шкафу у кладовщика бутылку мадеры. Ну, Гельмут, как тебе нравится моя идея? Там такие красивые платья... Очень дорогие! Ну просто шик!

Гельмут. Ты что же... предлагаешь бросить оружие?

Рейнгольд. Гельмут, не горячись. Я все обдумал. Как только мы доберемся до своих, нам тут же дадут другое оружие.

Гельмут. Если ты доберешься в таком виде и без оружия, тебя тут же расстреляют, как предателя и труса!

Рейнгольд. Я трус? Нет, Гельмут, я не трус. Я мог спокойно сидеть в имении у деда и жрать свиные ножки... А я... сбежал от родителей, чтобы защищать Берлин, потому что дал слово своему фюреру.

Т е о. Все дали слово фюреру.

Рейнгольд, Все?! А я не как все! Я... я не хотел хвастать, но вы меня вынуждаете. Когда я был в гостях у фюрера, я обещал ему самому...

Гельмут. Ты что мелешь, болван?

Рейнгольд. Нет, я не мелю. Меня привел к фюреру мой дедушка Карл Магнус фон Шмалькальден. Они с фюрером старые друзья. Это было в сорок втором году, я был совсем еще маленьким... Фюрер положил мне руку на плечо и погладил меня по голове. Потом он спросил: «Мой мальчик, могу ли я рассчитывать на тебя в трудную минуту?» И я ответил: «Да, мой фюрер, вы можете рассчитывать на меня. Моя жизнь принадлежит вам».

Гельмут. Ты видел фюрера... так близко? Ты говорил с ним?

Те о. Да ну его... Врет. Заливает.

Рейнгольд. Я вру? Заливаю? (Достал фотографию из внутреннего кармана.) Смотрите. Вот фюрер. Это мой дедушка. А это я!

Гельмут (смотрит на фотографию, потом на Рейнгольда, сравнивает). Извини, я не поверил...

Рейнгольд. То, что я предлагаю, никакая не трусость. Это военная хитрость. Это военная хитрость, вроде троянского коня.

Т е о. Все равно юбку я не надену.

Гельмут. Мы никого не обманем, Ренни. Первый же русский патруль расстреляет нас. А это что у тебя за ящик?

Рейнгольд. Консервы!

Т е о. Консервы? Ай да Ренни!

Рейнгольд. Там написано: «Тушеное мясо». Боюсь только, что от консервов еще больше пить захочется.

Те о. Упаковано так, будто там слитки золота. (Оторвал верхнюю доску.)

Гельмут. Ну, что там?

Тео (Рейнгольду). Где ты взял этот ящик?

Рейнгольд. В подвале под магазином.

Гельмут. Что там такое, в ящике?

Тео. Взрывчатка.

Гельмут. Взрывчатка?

Те о. Да.

Гельмут (Рейнгольду). Спасибо за угощение!

Те о. Вот проклятье! Только раздразнил. И так жрать хочется!

Андрей. Сдавайтесь, ребята. Отведу вас на кухню, там вас накормят, дадут чаю... Кухня рядом, во дворе.

Те о. Если тебя еще не прикончили, это не значит, что ты можешь распускать свой язык.

Гельмут. Слушай, Тео, может быть, попробуешь все-таки наладить этот старый приемник?

Тео. Боюсь, ничего не выйдет.

Гельмут. Хорошо бы узнать, что там, наверху, творится. Если армия Венка уже перешла в наступление и ведет бои в городе...

Рейнгольд. Вполне возможно. На войне все бывает. В сорок первом русские защищали Москву, а теперь они, пожалуйста, хоп — и в Берлине.

Гельмут (с угрозой). Я не понял: что ты хочешь этим сказать?

Рейнгольд. Ничего не хочу сказать. Просто все может перемениться, и мы с тобой — хоп! — и окажемся в Москве.

Андрей. Вы можете оказаться в Москве быстрее, чем вы думаете.

Рейнгольд. Что он сказал? Что он такое говорит?!

Андрей. У нас есть такой обычай. Показывать Москву военнопленным. Выстраивают их в колонну и водят по улицам.

Гельмут. Немцы не сдаются в плен. Сдаются только предатели.

Андрей. И все равно вам придется сдаваться. Не мне, так другим.

Гельмут. Ты не дождешься этого. Мы лучше погибнем, но не сдадимся. И запомни: если на нас нападут, первая пуля тебе.

 

ГИМНАСТИЧЕСКИЙ ЗАЛ.

Лифанов, Барабанов, Тамара.

Барабанов. Школа... А решетки на окнах, чугунные, как в тюрьме. На что они, решетки, как скажешь, дочка?

Тамара. Может, для красоты, а может быть, первый этаж все-таки... чтобы детишки не лазили.

Барабанов. Нет, дочка, не понимаешь ты немецкого человека. Ему сказали: ферботен, — значит, ферботен — запрещено, нельзя. И всё. И никто в окно не полезет.

Тамара. Полезут. И ваш «немецкий человек», он тоже не на одно лицо...

Лифанов (в бреду). Товарищ генерал, товарищ генерал!

Тамара. Лежите, товарищ лейтенант, нельзя вам подниматься.

Лифанов. Товарищ генерал, прикажите артиллеристам прекратить огонь! Там, в овраге, Андрюшка... мой Андрюшка... Гаубицы Подтосина... Товарищ генерал, Андрюшка, которого я в Стрельне подобрал... Бьют по оврагу...

Тамара (удерживая Лифанова). Тише, лейтенант, спокойнее...

Лифанов. Андрюшка... это ты? Стоило только отвернуться, а ты уже и рад... Слава богу, живой... (Затих.)

Входит военврач.

Военврач. Ну, Барабанов, кричи «ура».

Барабанов. Мы свое откричали, товарищ майор. А в чем дело?

Военврач. Немцы прислали парламентеров. Согласны капитулировать.

Барабанов. Сдаются, что ли?

Военврач. Сдаются.

Тамара. Неужели... конец войне?

Военврач. Вот Барабанов обещал, что война кончится завтра.

Барабанов. Эх, мать честна — курица леона, поперек дороги лежит сосна!.. Нет, ты скажи, как человек устроен. Я всю войну думал: дожить до победы, а там и помирать можно. А сейчас думаю: нет, шалишь, самое время жить!

 

Лифанов (в бреду). Прекратить огонь! Товарищ генерал... Андрюша...

Военврач. Лейтенанта в операционную! Барабанов, позови санитаров.

Барабанов уходит.

Тамара. Что с вами, Вера Алексеевна? Радоваться надо, а вы...

Военврач. Я радуюсь, Тамарочка.

Тамара. О сыне думаете?

Военврач. Только что в операционную солдата принесли... совсем мальчишка, лет девятнадцать, не больше, принесли, а оперировать не пришлось.

Тамара. Умер?

Военврач (кивнула головой). О сыне... не стану врать, Тамарочка, думаю... Всю войну думаю. Я себе крепко в голову вколотила, что он жив... только найти меня не может. По ночам, во сне, все время его маль­чишкой вижу. На качелях качается, высоко-высоко взлетает, мне все кажется, что перевернется... упадет. Просыпаюсь и думаю: погиб мой Сережа, нет его. Я когда в кино смотрю — самолет падает... сердце у меня замирает: в каждом мой Сережка видится.

УЛИЦА ПЕРЕД ГИМНАЗИЕЙ.

На улице Коробков и Синица. Синица подключает телефон.

Синица. Видишь эту стенку, Коробков?

Коробков. Ну, вижу.

Синица. Она, можно сказать, ни на чем не держится. Вот сейчас как жахнет. И всё, был Коробков, и нету.

Коробков. Коробкова нету, а ты живой?

Синица. Я — Синица, я улечу.

Коробков. Язык без костей... Чего в телефон-то говорят?

Синица. Андрюшка, разведчик, из медсанбата сбежал. Второй у седьмого интересуется, нет ли там его.

Коробков. Ну?

Синица. Вот тебе и ну! Нету.

Коробков. А еще чего говорят?

Синица. Погоди... погоди... Седьмой говорит — Гитлер сдох.

Коро б к о в. Неужто сдох?

Синица. Сдох. Не то повесился, не то отравился.

Коробков. Врут. Не может быть, чтобы Гитлер подох, а немец все одно воюет.

Синица. Седьмой говорит — про Гитлера от самого Чуйкова слышал... Так что победа, Коробков! И подальше от стенки, а то как жахнет — и всё, был Коробков, нет Коробкова. И не получишь ты, Коробков, свои сто грамм за победу!

Коробков. Тьфу! Типун тебе на язык!

 

ПОДВАЛ.

Т е о в наушниках возле старого радиоприемника.

Тео (повторяет вслед за диктором). «Наш фюрер по-прежнему на посту, он вместе с защитниками Берлина отстаивает столицу. Он рядом с каждым из тех, кто сегодня решает судьбу Германии».

Гельмут. Мы нужны ему! Мы должны быть рядом с ним, а мы гнием в этой мышеловке!

Рейнгольд. Фюрер все еще в Берлине... Но ведь это опасно для его жизни.

Тео (продолжая вслед за диктором). «Сражайтесь до последнего патрона, до последнего удара прикладом. Любое средство, которое помогает уничтожать большевиков, справедливо и благородно...»

Гельмут. Что ты замолчал?

Тео. Музыка началась.

Гельмут. Какая музыка?

Тео. «Гибель богов».

Гельмут. Там, где фюрер, там не может быть поражения! (Воодушевляясь.) Надеюсь, вы понимаете, что фюрер остается в столице не для того, чтобы сдаться русским, а для того, чтобы победить?

Тео. Тише... (Прислушивается.) «Такие виды вооружения, как ракеты «фау-1», «фау-2», появились в тот момент, когда никто уже не верил в них. Новое секретное оружие превзойдет все, что знала до сих пор военная техника... Оно повернет ход войны...»

Гель м у т. Дальше, дальше!

Тео. Музыка.

Гельмут. Какая музыка?

Те о. Опять «Гибель богов»... Всё... (Снял наушники.) Больше мы ничего не услышим.

Гельмут. Почему?

Т е о. Старая рухлядь. Отслужил свое.

Гельмут. Мы слышали самое главное — фюрер с нами. И у нас есть новое секретное оружие!

Андрей. Неужели вы верите этим басням?

Рейнгольд. Секретное оружие — басня?! Мне сам дедушка говорил... Один изобретатель придумал замораживающие снаряды. Когда такой снаряд разрывается, все вокруг леденеет. В радиусе трехсот метров.

Андрей. Сказки!

Те о. Про управляемые снаряды «фау» тоже говорили, что сказка... А они разрушили Лондон!

Урсула. На Восточном вокзале... мне сказал один человек... он там работает... две недели стоит эшелон на боковой ветке... к нему не подпускают даже военных.

Андрей. Восточный вокзал давно в наших руках.

Гельмут. Почему ты не дала мне его прикончить?!

Андрей. Ты это можешь сделать в любую минуту. Но ты не сделаешь этого.

Гельмут. Сделаю.

Андрей. Нет, ты не так глуп. Тебя, видно, хорошо учили в этой твоей школе Напола... Ты прекрасно понимаешь, что, сохраняя мне жизнь, ты оставляешь себе шанс на спасение.

Гельмут. Да, меня хорошо учили в школе имени Адольфа Гитлера... Учили уничтожать большевиков. И ты увидишь — не зря учили. Скажи, Ренни, там, в подвале под магазином, много этих ящиков?

Рейнгольд. Целый штабель. В два ряда у стены...

Дитер. Что ты задумал, Гельмут?

Урсула. Я, кажется, поняла... Нет, нет, Гельмут, там, наверху, раненые, там госпиталь!

Гельмут. Там русские солдаты. Вот все, что я знаю. Там большевики. И любое средство, которое помогает их уничтожать, справедливо и благородно.

 

КУРТ. ТРЕТЬЕ ВОСПОМИНАНИЕ АНДРЕЯ

Андрей. Курт! Курт... Что случилось, Курт?

Курт. Плохие новости, Андрюша...

Андрей. Это письмо от твоей жены?.. От сына?

Курт. Это от друзей. Марту арестовали и бросили в концлагерь, а Вилли в приюте.

Андрей. Арестовали? За что?

Курт. За что? За то, что я коммунист. За то, что она моя жена... Я очень боюсь за сына, Андрюша.

Андрей. Пусть он приезжает к нам.

Курт. Это невозможно.

Андрей. А почему ты боишься за него? Ты думаешь, его там будут бить?

Курт. Бить?.. Не знаю. Это не самое страшное. Ему искалечат душу. Его сделают зверенышем. Научат лгать, подличать, заставят убивать.

Андрей. Твой сын не может стать таким... Он похож на тебя, он добрый.

Курт. А ты недурно стал говорить по-немецки. Если ты когда-нибудь попадешь в Германию... Впрочем, до этого далеко! А теперь прочь дурные мысли! Читай стихи, которые ты должен был выучить.

Андрей.

«Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой...»

Курт. «С ним сын молодой...» Каким он станет, мой сын... молодой?

 

ПОДВАЛ.

Гельмут. Мы дали слово фюреру сражаться до конца. Сражаться, а не отсиживаться в подвале. И я клянусь, что мы сдержим это слово. И вы все... Ты, ты и ты! (Урсуле.) И ты тоже! Кого ты жалеешь? За кого ты заступаешься? Раненые? Раненых врагов нет. Есть живые и мертвые. Живых мы должны уничтожать. Это наш долг.

Те о, Но раненые... уже не солдаты...

Гельмут. Среди них есть такие, которые снова пойдут в бой и убьют тебя. И если мы оказались в тылу противника... (Тео.) Ты говоришь — раненые не солдаты. Ты забыл того русского, у канала, с оторванной рукой... он продолжал стрелять и уложил десятка два наших.

Те о. Вообще-то конечно...

Гельмут. У нас есть взрывчатка. И не воспользоваться ею — глупость. Нет, не глупость—предательство!

Андрей. Вы сошли с ума... (Гельмуту.) Вы сумасшедшие!

Гельмут. И ты взлетишь вместе с ними... А мы уйдем.

Андрей. Там, наверху, раненые. Многие никогда не поднимутся... Там женщины, врачи, сестры...

Гельмут. А летчики, которые сбрасывали на Берлин тысячи бомб, они спрашивали, где больные и где женщины, где старики и где дети? Это война. И ты, если бы ты мог... ты бы сам перестрелял нас из автомата. Но мы оказались хитрее и сильнее тебя. Ну вот, Тео, и пришел наконец наш час. Мы с тобой оставим свои имена в памяти немецкого народа! Ты помнишь тот день на стадионе, наш парад, который принимал фюрер?! Мы шли в строю рядом, помнишь?

Тео. Помню.

Гельмут. Это была самая счастливая минута моей жизни. Я испытывал такое чувство... что нахожусь среди тех, которым доверена судьба Германии, кому фюрер оказал самую высокую честь... И когда мы повторяли слова клятвы, в душе моей было так светло и радостно, как никогда. В эту минуту я понял, что готов отдать свою жизнь фюреру. Оркестр заиграл марш, и я заплакал от счастья. Первый раз в жизни. Ты помнишь этот марш?

Возникают звуки марша.

Тео. Помню.

Гельмут. Я смотрел на фюрера, и показалось, что и он смотрит на меня.

Тео. Мы шли так, что трибуны стали аплодировать нам.

Музыка звучит все громче. Тео становится рядом с Гельмутом.

Урсула и Рейнгольд присоединяются к ним. Последним становится Дитер.

Все поют:

 

Мы молодые волки,

Мы дети фюрера...

Андрей. Они сумасшедшие! (Кричит.) Сюда! Сюда! На помощь! А... а... а!

Все замолчали.

(Кричит.) На помощь! Помогите!

Гельмут (вскидывает автомат). Замолчи, или я убью тебя!

Конец первой части

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОДВАЛ.

Андрей сидит, прислонившись к парте. Урсула с автоматом в руках наблюдает за ним.

Андрей. Урсула!

Урсула не отвечает.

Урсула!

Урсула молчит.

Ты что, не слышишь меня?

Урсула. Нет.

Андрей. Послушай, Урсула.

Урсула. Не хочу. Замолчи.

Андрей. Там, наверху, раненые... Там мой друг Володя... Он спас мне жизнь, а я для него еще ничего не сделал... Он вытащил меня из воды, из ледяной воды, зимой. Снарядом пробило понтон, а он вытащил меня... Ты слышишь?

Урсула. Нет.

Входят Гельмут, Дитер, Тео. Они приносят ящики со взрывчаткой, складывают их.

Гельмут. Я считаю, что бикфордов шнур надежнее.

Т е о. Ты можешь считать что угодно, но бикфордова шнура у нас нет.

Гельмут. А эта... твоя машинка... не сработает раньше времени?

Т е о. Часовой механизм обычно не подводит.

Гельмут, Дитер и Тео уходят.

 

КУРТ. ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР

Андрей. Вот они, твои немцы, Курт...

Курт. Да, Андрей, это мои немцы.

Андрей.

«Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой...»

Помнишь, ты думал о том, каким он станет, твой сын? Посмотри на них, Курт. Разве они люди?

Курт. Люди, Андрей. Они заблуждаются, но они люди.

Андрей. В них нет ничего человеческого, если они могут... если они способны... Они таскают эти ящики, видишь? Ты понимаешь, зачем они их таскают?

Курт. Да, понимаю.

Андрей. А я ничего не могу сделать... Они связали меня... Я кричал, но меня не слышат, тут такие стены... Их пятеро кажется, они не похожи друг на друга, но все они... Ты посмотри на эту девчонку... она и автомат держать не умеет, но если я. пошевельнусь, она выстрелит. Нет, Курт, они уже не люди.

Курт. Люди. И если им суждено остаться в живых, ты увидишь, что они люди.

Андрей. Ты говоришь так потому, что ты тоже немец.

Курт. Я говорю так потому, что я коммунист.

ПОДВАЛ.

Андрей. Объясни мне, Урсула, я все-таки не могу понять. Ты сидишь с автоматом и сторожишь меня. Но ведь это же ты, ты спасла мне жизнь. Зачем ты это сделала?

Урсула. Не знаю. Не могла смотреть... на это.

Андрей. Не могла смотреть. А когда вы взорвете раненых и меня вместе с ними? Как ты на это будешь смотреть?! Ах, да... ты этого не увидишь, вы успеете убежать.

Урсула. Замолчи.

Андрей. А если не замолчу, будешь стрелять?

Урсула молчит.

Развяжи меня, Урсула.

 

Урсула. Я сказала — молчи! Слышишь? Молчи!

Андрей. Ноги затекли... Развяжи хотя бы ноги.

Урсула. Нет.

Андрей. Слушай. Ты же девчонка, тебе не может быть по душе эта затея Гельмута. И не только тебе — всем вам. Почему же вы помогаете ему?! Боитесь его?

Урсула молчит.

Нет, не понимаю. Ты выбила нож из его рук. Не побоялась. Почему же ты вместе с ними идешь на такое преступление?!

Урсула. Если скажешь еще хоть слово, я буду стрелять.

Андрей. Пожалуй, и правда выстрелишь. Гельмут ведь приказал в случае чего стрелять. Я-то удивился: зачем он тебе дает автомат?.. А ты... смотри-ка, настоящий солдат.

Урсула. Я выполняю приказ.

Андрей. Выполняешь приказ? Тебя этому научили в приюте?

Урсула. В каком приюте?

Андрей. В котором тебя подгоняли прутиком.

Урсула. Откуда ты знаешь, что я была в приюте?

Андрей. Я это понял, когда ты рассказывала об этих девочках-подкидышах.

Урсула. Как ты догадался?

Андрей. Не знаю. Может быть, потому, что у меня тоже нет родителей.

Урсула. Ау меня есть. Я их не знаю. Я их никогда не видела. Они бросили меня. И я ненавижу их.

Андрей. Я знал одного человека... немца. У него был сын. Совсем маленький. Его отдали в приют, потому что его мать посадили в концлагерь. Он, наверное, тоже думает, что его подбросили.

Урсула. Какое тебе дело до меня, до моих родителей! Я немка, а ты русский, и мы с тобой враги!

Андрей. Нет, вы все-таки не люди. Я думал, хоть в тебе есть что-то человеческое!

Урсула. Ты хочешь, чтобы я предала их? Они выполняют свой воинский долг. И я должна быть с ними до конца!

Андрей. От тебя зависит жизнь многих людей, ты можешь их спасти... Даже дикари не убивают раненых.

 

Входят Тео, Рейнгольд, Дитер. Они приносят ящики со взрывчаткой, укладывают их.

Те о. Осторожно, Ренни.

Рейнгольд. А что... может взорваться?

Т е о. Бывает. От удара, от выстрела.

Рейнгольд. Хм... Тогда мне лучше эти ящики не таскать... Не дай бог уроню. У меня иногда нарушается равновесие... внезапное головокружение. Наследственность по материнской линии.

Те о. Иди, не то я покажу тебе наследственность!

Рейнгольд. Если что случится, пеняйте на себя.

Урсула. Тео, я больше с ним не останусь. Я лучше буду таскать ящики.

Дитер и Рейнгольд уходят.

Он все время заговаривает со мной.

Тео. Ну и пусть. Тебе-то что?

Урсула. Он говорит, что там, в приюте, говорили неправду, что нас подбросили... что родителей арестовали, посадили в лагерь, а нам сказали, что мы подкидыши. Тео, я не верю... Откуда он может знать?.. Ведь этого не могло быть, не могло?! Я не верю, что фрау Ганзен обманывала меня. (Андрею.) Ты все выдумал, выдумал! Я не верю тебе, не верю. (Плачет.)

Тео (забирает автомат). Вот что, давай сюда автомат и отправляйся отсюда.

Урсула. Куда? Мне некуда идти.

Тео. Пойдешь к моей тетке. Она живет на Фридрихштрасее. Я дам записку. Или просто скажи, что тебя прислал Тео.

Урсула. Я боюсь.

Тео. Чего боишься?

Урсула. Боюсь выйти на улицу. Там русские.

Андрей. Он прав. Надень белую повязку — никто тебя не тронет.

Тео. Пожалуй, что так. Ну, иди, иди! Фридрихштрассе, двенадцать. Фрау Клара Кониц. Скажешь, что тебя прислал Тео. А я... Если я выберусь из этой переделки, я тоже приду туда.

Урсула уходит. Тео достает сигару, прикуривает.

Андрей. Много там этих ящиков?

Тео. На тебя и одного хватит. Затянуться хочешь?

45

Андрей. Что это ты такой добрый?

Те о. Считай, что я выполняю твое последнее желание.

Андрей. Тогда развяжи руки.

Те о. Дураков нет. (Дает Андрею затянуться.) Ты прилично говоришь по-немецки. Кто тебя учил?

Андрей. В Москве, в Сокольниках, в одном доме с нами жили немцы.

Т е о. А что эти немцы делали в Москве?

Андрей. Они уехали из Германии, когда к власти пришел Гитлер.

Те о. Понятно. Коммунисты. (Затягивается.) Да, хорошо бы сейчас оказаться на Фридрихштрассе, двенадцать.

Андрей. Ты был наверху, ты сам видел — всюду наши... Уйти вам некуда. Ну, взорвете... А дальше что? Вас тут же поймают. И расстреляют на месте.

Т е о. Да, если попадемся, расстреляют. На, потяни еще раз. (Дает затянуться Андрею, затягивается сам, вынимает из кармана портсигар.) Откуда у тебя эта игрушка? Трофей?

Андрей. Нет. Подарок.

Т е о. Ну, если подарок, на, держи. (Засовывает портсигар в карман Андрею.) Но боюсь, что он тебе не понадобится.

Андрей. Тебе тоже.

Тео усмехнулся; подражая трубе, напевает траурный марш.

Война кончается. Неужели тебе не хочется жить?

Тео. Мало ли чего хочется! Мне вот, допустим, хочется у тети оказаться. И чтобы она поставила передо мной свою голубую кружку с молоком... А молока давно в Берлине нет. И дома моего тоже нет. Разбомбили. И где моя мама... не знаю. Можно, конечно, выбраться из этой мышеловки, переодеться в штатское или наце­пить белую повязку...

Андрей. Что же тебе мешает? Ты предпочитаешь погибнуть как герой?

Тео. Шкуру спасти можно. Но вот скажи мне... если я тебя сейчас отпущу, развяжу руки и скажу: «Беги!» И только одно условие — живым останешься только ты один. Согласен?

Андрей. Нет.

Тео. Зачем же ты предлагаешь мне сделать то же самое?

Андрей. Разве это то же самое? Я хочу спасти людей, а ты готовишься их уничтожить.

Входят Гельмут и Дитер, укладывают принесенные ящики.

Гельмут. Взгляни, Тео, может быть, этого довольно?

Тео (покачал головой). Чем больше, тем лучше.

Гельмут. Хорошо. Принесем еще.

Вбегает Рейнгольд.

Рейнгольд. Гельмут, она сбежала!

Гельмут. Кто?

Рейнгольд. Урсула. Она стояла позади меня, а потом я оглянулся — ее нет. Она сбежала.

Тео. Ну и хорошо, что сбежала. Никому она здесь не нужна.

Гельмут. Дрянь!

Рейнгольд. Она нас выдаст!

Тео. Не выдаст. А пропадать ей с нами... ни к чему.

Рейнгольд. Почему пропадать?

Тео. Ты что, мой миленький, надеешься выбраться отсюда? Могу тебя успокоить, свиные ножки у деда жрать тебе не придется.

Рейнгольд. Зачем он меня пугает, Гельмут? Ты ведь сказал, что мы уйдем отсюда?

Гельмут. Уйдем. Тео не всегда удачно шутит. Пошли. С русским останется Дитер.

Гельмут, Тео и Рейнгольд уходят.

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

На стенах портреты великих немецких ученых — Гумбольдта, Кеплера, Лейбница, Вирхова. Военврач заканчивает операцию, снимает маску, бросает резиновые перчатки в таз.

Военврач (санитарам). Все. Забирайте.

Входит Тамара.

Ну как там наш лейтенант?

Тамара. Плохо. Бредит. Все время Андрея зовет.

Военврач. Температура держится?

Тамара. Повысилась.

Военврач. Скажи старшине, чтобы еще раз позвонил Рощину...

Тамара. Звонили. Сто раз звонили. Нету его нигде.

Санитары вносят Лифанова.

Военврач. Маску. Перчатки. (Подходит к Лифанову.) Как дела, лейтенант?

Лифанов. Болит, зараза... Ну, ничего, потерплю. Вы бы только Андрюшку разыскали... мне бы тогда... спокойнее было.

Военврач (делая знак Тамаре). Тамара, ты, кажется, говорила, что Андрея где-то видели?

Тамара (растерянно). Да... Седьмой сказал, видели его... у Подтосина.

Лифанов. Видели?.. Слава богу.

Военврач. Ну, лейтенант, в добрый час. Начинается операция.

НА УЛИЦЕ.

Коробков и Синица проверяют линию. Появляется Урсула.

Синица. Стой! Коробков, смотри! Из подвала какой-то немец ползет со своим «фаустом». Ну, берегись, Коробков... Сейчас как... жахнет — и все, был Коробков— нет Коробкова...

Коробков. Где твой немец? Не вижу.

Синица. Да вот, гляди, из подвала лезет... (Пригнул Коробкову голову.) Лишняя она у тебя, что ли?

Коробков (обиженно). Лишняя... У меня не лишняя. Вот у тебя, я гляжу, лишняя. Какой же это немец, когда это... девка?

Синица. Вроде и верно, девка... А девка — что? Вот как вытащит пушку, как жахнет... и все, Коробков.

Коробков. Какая там пушка! Зонтик у нее... Не видишь, что ли?

Синица. А зачем этой рыбке зонтик? Дождя вроде нет? (Шепотом.) Это, Коробков, никакой не зонтик.

Коробков (сердито). Как не зонтик?

Синица. А так... Новое секретное оружие. «Фауст» замаскированный. Вот она сейчас жахнет... и все.

Коробков. Да она дрожит, бедняжка.

У стены, прижавшись, стоит Урсула, испуганно смотрит на

солдат.

Синица. Немочка... Гляди, Коробков, ничего из себя немочка... Все на месте — ноги, руки...

Коробков. Девчонка... Чего она боится?

Синица. Нас боится. Тебя, Коробков, боится. Думает: вот как возьмет Коробков свой автомат, как жахнет... и все, нет немочки...

Коробков. Что я, ирод какой — детей стрелять?

Синица. Им Гитлер так объяснил, что мы для них хуже всяких иродов.

Коробков. Может, она голодная? Консерву ей дать... (Кричит.) Консерву хочешь?

Урсула испуганно смотрит, убегает.

А как думаешь, Синица, на что ей зонтик? Дождя-то нет.

 

ПОДВАЛ.

Дитер (подходит к Андрею). На, глотни. Только быстрее, пока они не вернулись. (Подносит ко рту Андрея фляжку.)

Андрей (отпил). Болотом пахнет.

Дитер. Другой нет.

Андрей. И за то спасибо. Увидел бы Гельмут, тебе несдобровать бы.

Дитер. Он был бы прав.

Андрей. Зачем же ты дал мне воды?

Дитер. Пей.

Андрей (усмехнулся). Жалостливые вы. Перед тем как прикончить, напиться даете, покурить?

Дитер. Если бы это зависело от меня... я бы не стал тебя убивать.

Андрей. Не стал бы?

Дитер. Я не вижу смысла в том, что мы делаем... Война уже проиграна...

Андрей. Смысла не видишь, а взрывчатку таскаешь?

Дитер. Мой отец никогда не был нацистом. Я знаю, он не любил Гитлера, хотя никогда не говорил об этом. И все-таки он пошел на фронт... И воевал... И погиб... Не мог не пойти...

Андрей. Но если ты понимаешь, если не видишь смысла, так что ты тут делаешь со своим карабином?

Дитер. Я часовой.

Андрей. Ты боишься Гельмута?

Дитер. Да, боюсь. Эти ребята из Напола— они фанатики... их специально отбирали... И Гельмут ни перед чем не остановится. Он выносил идею этого бессмертного подвига и доведет дело до конца.

Андрей. С твоей помощью.

Дитер. А что мне остается?

Андрей. Но ведь ты понимаешь, что это не подвиг, это — преступление, убийство?!

Дитер (тихо). Понимаю.

Андрей. Развяжи мне руки.

Дитер. Не могу.

Андрей. Развяжи.

Дитер. Нет.

Андрей. Ты хуже всех. Они все слепые, а ты... Ты трус, просто трус.

Входят Гельмут, Тео и Рейнгольд. Они вносят и укладывают ящики. Рейнгольд роняет один из ящиков, испуганно отскакивает в сторону.

Рейнгольд. Ложись.

Все ложатся.

Тео (после паузы, поднимаясь). Обошлось. (Рейнгольду.) Тебе все-таки не удалось отправить нас на тот свет.

Рейнгольд. Я вас предупреждал, у меня плохая координация. Мама за всю жизнь не разбила ни одной чашки, а я, очевидно, пошел в бабушку. У нее все валится из рук.

Гельмут. Выродок!

Тео склоняется над ящиком, захохотал.

Тео. Гельмут, взгляни на эту взрывчатку. (Достает из разбитого ящика банку консервов.)

Гельмут. Что это значит?

Тео. Это значит, что в ящиках все-таки консервы и мы наконец пожрем.

Гельмут (показывая на ящики). Консервы? Что за чертовщина!

Тео хохочет.

Что ты хохочешь?! Что ты ржешь?

Тео. Смешно. Взрыв с помощью мясных консервов... Этого еще не бывало! Вот оно, наше секретное оружие! (Хохочет.)

Гельмут. Ты еще ответишь за эту подлую шутку, Тео! (Подходит к ящикам, вскрывает один из них.) Здесь взрывчатка. (Вскрывает еще один ящик.) И здесь. (Рейнгольду.) Где ты взял ящик с консервами?

Рейнгольд. Где взял? Там, где и вы... Нет, этот как будто стоял отдельно, возле бочек, у самой двери.

Гельмут (вскрывает еще один ящик). Взрывчатка. (Показывая на ящик, Тео.) Это не консервы, взрывчатка. Может быть, довольно?

Тео. Для верности надо бы еще.

Гельмут. Пошли!

Рейнгольд. Послушай, Гельмут, раз уж так глупо получилось... может быть, мы все-таки поедим? У меня сосет под ложечкой.

Гельмут (ворчливо). Тебе бы только пожрать... Ладно, только поживее.

Рейнгольд. Если бы мне эти консервы предложили совсем недавно, я бы и в рот не взял. Боже мой, как готовит дедушкина кухарка!.. (Открывает банку.) Она делает такую телятину... м... м... Я обычно съедаю не меньше трех порций.

Тео. А ты мороженую картошку на тухлом маргарине жрал?

Все, кроме Дитера, едят.

Гельмут (Дитеру). А ты почему не ешь?

Дитер. Не хочу.

Гельмут. Ешь!

Дитер. Я сказал — не хочу.

Гельмут (насмешливо). Может быть, ты хочешь отдать свою порцию русскому?

Дитер. Тут на всех хватит. И на него тоже.

Гельмут (с издевкой). Ты считаешь, что прежде, чем отправить человека на тот свет, его надо покормить перед долгой дорогой на небеса?!

Дитер молчит.

Ну, покорми его с ложечки. Когда придут русские, они тебя за это помилуют.

Те о. Оставь его, Гельмут. Что ты к нему привязался?

Гельмут. Не люблю чистоплюев.

Рейнгольд. Боже мой, я даже не подозревал, что тушенка может быть такой вкусной!

Входит Н а у м а н.

Науман (поднимая руку с гранатой). Руки вверх! Сдавайтесь! Руки вверх! Руки вверх!

Гельмут рванулся к автомату.

Назад! Ни с места! Руки вверх!

Дитер. Господин Науман, это вы? Как вы сюда попали? Что с вами?

Науман. Откуда ты меня знаешь? Кто ты такой?

Дитер. Я ваш ученик. Меня зовут Дитер Раубах.

Науман. Нет, русский, ты меня не обманешь!

Дитер. Я немец! Мы все немцы.

Науман. Нет, вы русские, я вижу... Я вижу вас насквозь. Немцев в Берлине нет, они все в Москве. Там фюрер принимает парад победы.

Тео (тихо). Он сумасшедший.

Науман. Сумасшедший?! Нет, я совсем не сумасшедший. Этот мальчик назвал меня «господин Науман»... Но разве вы сами не видите, что я не Науман? Вы не узнаёте меня? Не узнаёте? А я так похож... Ну? Не узнаёте? Я — Фридрих Барбаросса. Ученик Дитер Раубах, что ты знаешь обо мне?

Дитер. Господин Науман...

Науман. Говорю тебе—я не Науман, я Фридрих Барбаросса! Я жду ответа, ученик Раубах!

Дитер. Фридрих Первый Гогенштауфен, прозванный за рыжую бороду Барбаросса, родился в 1152 году...

Науман. Да, Раубах, ты прав, мне почти восемьсот лет. Продолжай, продолжай.

Дитер. Фридрих Барбаросса спит каменным сном в горе Кифгайзер и ждет, когда ворон известит ему, что Германия в опасности.

Науман. Правильно, Раубах! И тогда он проснется, разбудит своих воинов и спасет Германию! Что вы едите? Дайте мне. Я не ел уже несколько дней.

Тео (насмешливо). Вы хотели сказать — восемьсот лет?

Науман. Да, конечно, восемьсот. Ты прав... Я очень хочу есть. Очень.

Рейнгольд. Садитесь, ваше величество. Тео, открой ему банку.

Науман. Только вы, пожалуйста, никому не говорите, что я здесь. Я скрываюсь в соседнем подвале... Там есть ниша, заставленная старыми бочками. У меня хороший матрац и мягкая перина. А еда кончилась... Я не помню, когда я ел в последний раз.

Тео протягивает Науману банку с консервами.

(Ест.) Как же ты не узнал меня, Раубах?! Я так любил тебя. Такого ученика, как ты, у меня не было за все тридцать семь лет моей педагогической деятельности... А ты знаешь, Раубах, что все мальчики из твоего класса погибли?

Дитер. Знаю.

Науман. Это я виноват, что они погибли.

Дитер. Вы? Почему... вы?

Науман. Я был плохим историком. Историк должен не только знать, что было, он обязан предвидеть... (Осматриваясь по сторонам.) Но ведь я... Я предвидел! Я знал. Я все знал наперед. Я знал, что все кончится катастрофой. Но я скрыл это от всех. И твои товарищи погибли. Они верили мне, но я не сказал им правду. Сперва я не мог решиться, я боялся... я хотел жить. А потом я забыл... правду. Она куда-то ускользнула, исчезла. И мне стало легко жить. Меня уважали, на­граждали... А потом вдруг я нашел ее... несколько дней назад... Там, в нише, за бочками... Я спал каменным сном почти восемьсот лет... У меня все затекло, Раубах...

Гельмут. Возьми у него гранату, Дитер.

Науман. Гранату я вам не отдам. Вы дети, а граната— это не игрушка. Граната — это смерть... А ты, Дитер, должен жить... Ты умный, одаренный мальчик, у тебя прекрасная голова, и ты когда-нибудь принесешь славу Германии! (Испуганно.) А эти... они хотят тебя уничтожить? Ты у них в плену. Я спасу тебя. (Вскакивает, заносит над головой руку с гранатой.) Отпустите его! Развяжите ему руки!

 

Дитер. Господин Науман, я свободен, мои руки не связаны.

Науман (показывая на Андрея). А он? Почему он связан?

Гельмут. Утихомирь старика, Тео.

Науман. Отпустите его! Развяжите ему руки!

Тео быстрым движением связывает руки Наумана, старик испуганно смотрит на Гельмута.

(Дитеру.) Скажи ему, что я ни в чем не виноват. Я всегда честно служил фюреру. Я воспитывал своих мальчиков как воинов великой Германии... Я был награжден высшим орденом. И мои мальчики пали смертью храбрых, как герои. Скажи ему, пусть он сохранит мне жизнь.

Гельмут. Тебя никто не трогает, убирайся отсюда вон, старый болван!

Науман. Куда? Отсюда нет выхода, мальчик. А мои воины спят в горе Кифгайзер каменным сном, и я не смог их разбудить. Может быть, ты их разбудишь, Дитер?

Тео. Пойдемте отсюда, папаша.

Гельмут (Дитеру). Ты останешься с русским.

Гельмут, Тео, Рейнгольд и Науман уходят.

Дитер. Он всегда был молчаливым человеком, учитель Науман. Но когда он начинал говорить, мы прислушивались к каждому его слову. А он, оказывается, не верил в то, что говорил... Он боялся?! Я верил ему больше, чем отцу, я бегал к нему домой. И не только я, все наши ребята... Он вдохновлял нас даже в самые трудные минуты. И после Сталинграда... Когда мы собирались у него и он говорил, каждый из нас был готов умереть... отдать свою жизнь Германии. И они, все ребята из моего класса, они отдали свои жизни. Он их послал. А сам... Какую правду он забыл? Почему он ее забыл?

Андрей. Потому, что боялся своего... Гельмута.

Дитер. Господин Науман боялся? Этот старик, который ходил с высоко поднятой головой и которому первым кланялся сам господин директор? Нет, он не боялся. Он верил. Я помню его глаза, когда он говорил. Он верил в каждое свое слово. Неужели он лгал? И какую правду он забыл? Да, да, я вспомнил... ходили слухи, что его сын был коммунистом и он выгнал его из дома, отрекся от него.

Андрей. Что ты рассуждаешь о сумасшедшем старике, когда ты сам... сумасшедший!

Дитер. Почему... сумасшедший?

Андрей. Он забыл правду, а ты знаешь ее!

Дитер. Я... знаю?

Андрей. Да, знаешь! И готовишься к преступлению, вместо того чтобы спасти...

Дитер. Тебя?

Андрей. Нет, всех, кто наверху,— раненых, женщин, врачей.

Дитер. Я не могу их спасти. Что я могу сделать... один?!

Андрей. Я сделаю. Но ты должен развязать мне руки.

Дитер. Нет, нет...

Андрей. Трус. Ты просто трус. Слушай, Дитер, ты же не Гельмут. Ты же не сможешь жить после этого... ты не сможешь смотреть никому в глаза.

Д итер. Да, не смогу... Но ты же знаешь Гельмута... он убьет меня. Хорошо, пусть лучше убьет... (Развязывает руки Андрею.)

Андрей. Быстрее! Они сейчас вернутся.

Дитер. Гельмут убьет меня... убьет...

Андрей. Не бойся, Дитер!

Дитер (развязывая Андрея). Господи, что я делаю?

Андрей. Живей... Поторопись!

ПАРТИЗАН ГАЙДЕНКО. ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР

Андрей. Что делать, командир?

Гайденко. Смекай, Андрюшка.

Андрей. У меня нет времени... Ни минуты... Сейчас они вернутся, и я должен успеть...

Гайденко. Не спеши, Андрей. Обдумай каждый шаг. Не оступись... Ошибешься — и сам погибнешь, и людей не спасешь.

Андрей. Но у меня считанные секунды...

Гайденко. Когда мы с тобой в сарае у немцев сидели и ты зубами развязал мне руки... помнишь? Что я делал?

Андрей. Ты до самой ночи не показывал виду, что ты уже не связан.

Гайденко. А дальше? Вспомни, что было потом...

Андрей. Потом? Ночью, когда сменился часовой, ты попросил вывести нас и только на улице бросился на него.

Гайденко. Пусть они думают, что у тебя руки связаны. А когда они подготовят взрыв и уйдут, ты выдернешь запал. Ты все понял?

Андрей. Понял, командир, понял.

ПОДВАЛ.

Дитер. Они идут! Чего ты ждешь? Беги!

Андрей. Дитер, держись так, как будто ничего не произошло. Я (Связан. Ты понял (меня? Я связан. Понял?

Входят Гельмут, Тео и Рейнгольд, укладывают ящики.

Гельмут. Сходите еще раз, и хватит.

Рейнгольд, Тео и Дитер уходят.

Ну что, русский, не повезло тебе? Зачем только ты полез в этот подвал? Ты, конечно, не подозревал, что тебя здесь ожидает. Что поделаешь... война.

Андрей. Война... Но она кончается. И кончается нашей победой.

Гельмут. Может быть, ты и прав. Но тебе-то что от этого? Твоя судьба все равно не изменится. Что для тебя победа, которую ты не увидишь?

Андрей. Я ее вижу.

Гельмут. Видишь?

Андрей. И ты ее видишь. Поэтому ты взбесился и от ненависти готов на все. Но ты рано торжествуешь.

Гельмут. Ты еще на что-то надеешься?

Андрей. А ты?

Гельмут. Что — я?

Андрей. На что ты надеешься?

Гельмут. У нас есть оружие. И мы уйдем к своим. И будем снова сражаться. И даже если мы потерпим поражение, мы начнем новую войну. Германия никогда не сложит оружия.

Андрей. А что, если ты не уйдешь отсюда?

Гельмут. Не ты ли меня удержишь?

Андрей. Может быть, и я.

Гельмут. Ты веришь в чудеса.

Андрей. Верю.

Гельмут. Тебе только и остается надеяться на чудо. Но чуда на этот раз не будет. Это я тебе обещаю. Ты и все они там, наверху, взлетите на воздух, потому что я ненавижу вас. Ты должен понять, русский. Я не остановлюсь ни перед чем. Если я не сотру тебя с лица земли, ты сам сделаешь все, чтобы уничтожить меня. Это закон жизни. Ну, скажи, если бы у тебя были развязаны руки, что бы ты сделал?

Андрей. Я бы пристрелил тебя.

Гельмут. Вот видишь, я прав, ты бы всех нас уничтожил.

Андрей. Нет. Я бы не тронул Дитера, Тео и даже этого Ренни.

Гельмут. А меня?

Андрей. А тебя бы пристрелил! Как бешеную собаку.

Г ельмут. Ну что ж, это для меня большая честь — ненависть врага. А этих недоумков, которые таскают ящики, чтобы взорвать вас, ты бы пощадил?

Андрей. Они таскают ящики потому, что боятся тебя. Потому, что если бы не ты... не такие, как ты... они были бы людьми.

Вбегает Урсула.

Гельму т. Ты? Зачем ты вернулась?

Урсула. Гельмут, я сама это видела... Из подвала вышел какой-то старик... У него была граната... он бросил ее... как-то неловко... Она разорвалась, он упал... его ранило... и русские... их санитары положили его на носилки и отнесли в лазарет...

Гельмут. Ну и что?

Урсула. Там не только русские. Я видела, как из лазарета вышли две женщины, немки... Русские врачи оказали им помощь. Я хотела уйти от вас... убежать. Мне было страшно одной, но с вами... еще страшнее. Когда я вышла наверх, мне было уже все равно, что со мной сделают. Но русские меня не трогали. А когда я увидела, что они подобрали этого несчастного старика... Гельмут, вы не должны этого делать! Это грех... это большой грех!

Гельмут (заметив белую повязку па руке Урсулы). Что у тебя на руке? Белая повязка?! (Бросается к Урсуле, бьет ее по лицу.) Дрянь! Продажная шкура!

Андрей бросается на Гельмута, выбивает у него автомат, опрокидывает его на пол.

Андрей. Гад!

Гельмут и Андрей борются, пытаясь дотянуться до автомата. Урсула застыла в испуге. Вбегают Те о, Рейнгольд и Дитере ящиками.

Гельмут. Тео, на помощь! Ренни! Дитер!

Тео и Рейнгольд бросаются на Андрея, связывают его.

(Поднимаясь.) У него были развязаны руки? Кто его развязал?! (Урсуле.) Ты, гадина?!

Урсула. Нет, клянусь, я не развязывала его...

Гельмут. Врешь! Ты! Поэтому ты и сбежала? Развязала ему руки и сбежала?!

Андрей. Никто меня не развязывал. Я сам.

Гельмут. Не считай меня дураком. (Тео и Рейнгольду, показывая на Урсулу.) Свяжите ее. Она пожалела русского. Ну что ж, пусть разделит его судьбу. (Тео и Рейнгольду.) Что вы стоите, как чурбаны? Вы что, не слышите? Связать ее!

Рейнгольд (Гельмуту). Ты хочешь оставить ее здесь, с русским?

Гельмут. Вы что, не слышали моего приказа?

Т е о. Урсула, скажи мне: зачем ты это сделала?

Дитер. Она этого не делала. Оставьте ее. Это я... развязал его.

Тео. Ты?

Рейнгольд. Предатель!

Тео. Дитер? Это неправда. Ты это сделал?

Дитер. Да то, что вы задумали... то, что задумал Гельмут,— это бесчеловечно. Когда я увидел учителя Наумана, я понял... Нельзя убивать безоружных. Даже на войне. И даже в таком положении, в котором мы оказались. Я не хочу быть убийцей.

Урсула. Тео, там, в лазарете, не только русские, там наши... Я сама видела, как туда понесли старика с гранатой.

Дитер. Учителя Наумана?

Урсула. Я не знаю, кто он... (Тео.) А во дворе русский повар кормит детей. Кухня стоит возле самой стены этого подвала... где-то здесь, совсем рядом.

Гельмут. Разнюнилась! Русской каши захотела! Ты лучше покажи им свою повязку!

Тео. Ну и что? Нам всем придется надеть эти повязки. Гельмут, ты должен отказаться от своего плана. Тем более что ты знаешь то, чего не знают они.

Рейнгольд. Чего мы не знаем?

Гельмут. Тео, молчи! Слышишь, я приказываю тебе молчать!

Тео. Нет, Гельмут, хватит. Пусть они знают правду. Еще два часа назад русские ворвались в рейхстаг, их танки были на Фридрихштрассе и у рейхсканцелярии... Всё. Нам капут. Война кончилась. И мы не должны... взрывать эти ящики.

Гельмут. Так. А ты что скажешь, Рейнгольд, ты, который дал слово самому фюреру?

Рейнгольд. Вообще-то, Гельмут, Тео, наверное, отчасти прав... в чем-то... (Испуганно посмотрел на Гельмута.) Нет, ты не сомневайся, я буду с тобой до конца.

Гельмут. Тебе не стыдно, Тео? Из всех вас только Рейнгольд остался настоящим солдатом. Но не надейтесь, что я позволю вам нацепить белые повязки и спокойно выйти отсюда. Ренни, свяжи Дитера.

Т е о. Не трогай его, Ренни!

Гельмут. Рейнгольд! (Направил автомат на Тео.) Ты знаешь меня, Тео. Если понадобится, я убью тебя.

Рейнгольд связывает Дитера.

Тео (тихо Урсуле). Уходи отсюда. Живо!

Урсула бежит к выходу.

Гельмут. Назад! Стоять на месте!

Урсула останавливается.

59

А теперь, Тео, приведи в порядок свои нервы и принимайся за дело.

Тео не двигается.

Времени в обрез, Тео. Нам надо торопиться.

Тео все еще стоит на месте.

Ну?

Тео. Не пугай меня, Гельмут. Ты не выстрелишь.

Гельмут. Почему не выстрелю?

Тео. Потому, что ты не хуже меня знаешь... выстрел может вызвать детонацию и взрыв. Ты не станешь рисковать своей драгоценной жизнью.

Гельмут. Ошибаешься, Тео. Я выстрелю, даже если это будет стоить мне жизни. И потом... ты ведь рыцарь... неужели ты хочешь, чтобы погибла эта девчонка?

Тео. Отпусти ее.

Гельмут. Она останется, пока ты не подготовишь взрыв.

Тео. Я всегда знал, что ты бесчувственная скотина, но что ты такая гадина... Хорошо, отпусти ее, и я сделаю все.

Гельмут (вскинул автомат, направил его на Тео).

Ну?

Тео, поколебавшись, начинает прилаживать взрывное устройство.

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Военврач, медсестра, санитарки. На операционном столе лейтенант Лифанов. Идет подготовка к операции.

Военврач. Скальпель... Зажим... Тампон... Я спросила у Андрея: «Кто тебе сказал, что у меня счастливая рука?» — «Все»,— говорит. А я подумала: нет, так говорят только те, кто остался жив. Хочу, чтобы лейтенант тоже мог сказать, что рука у меня счастливая. Скальпель... Зажим... Тампон...

Продолжается операция.

 

НА УЛИЦЕ.

Коробков и Синица.

Синица. Коробков. а где у нас еще катушка?

Коробков. Моя — вот она.

Синица. А моя? Моя где?

Коробков. Твоя? Ты и скажи, где она.

Синица. В подвале забыл! Где мы с тобой, Коробков, в тупик уперлись.

Коробков. Ну?

Синица. Вот тебе и ну. Придется обратно в подвал лезть.

Коробков. Выходит, надо лезть.

Синица. А не страшно в подвал-то лезть?

Коробков. Чего бояться-то?

Синица. А вон, видел... старик-то этот с гранатой, он из подвала вылез... Влезем мы с тобой в подвал, Коробков, а там еще один старичок с гранатой... Как жахнет!

Коробков. Вот уж истинно — язык без костей! Тьфу на тебя, балаболка!

Синица. Не ценишь ты меня, Коробков. А ведь не зря в народе говорят: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

 

ПОДВАЛ.

Гельмут. Ты поставил часовой механизм на десять минут?

Т е о. Да, на десять минут.

Гельмут. Много. Хватит и пяти.

Тео. Мы не успеем уйти достаточно далеко.

Гельмут. Ставь на пять. Нам далеко и не надо. Я не уйду далеко, пока сам не услышу взрыв. Ставь на пять минут. Ну?!

Тео поставил.

Гельмут. Вижу... Снимай предохранитель.

Тео. Снял.

Гельмут. Включай.

Тео. Включай сам.

Гельмут. Ничтожество! Уходите все! Быстро!

Рейнгольд. Скорее, скорее! (Убегает.)

Гельмут (Урсуле). Ты что застыла? Или хочешь остаться с ним?

Урсула. Господи... (Убегает.)

Гельмут (Тео). Ну, живо!

Тео уходит.

(Дитеру.) Ты думал, что этот русский спасет тебе жизнь... в благодарность за предательство?! (Нажимает ручку часового механизма.)

Возникает усиленный звук метронома.

У вас еще много времени — целых пять минут. (Уходит.)

ЛЕЙТЕНАНТ ЛИФАНОВ. ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР

Лифанов. Андрей... Андрюша, где же ты? Где ты, Андрей?

Андрей. Я здесь, лейтенант.

Лифанов. Где? Я не вижу...

Андрей. Внизу, в подвале.

Лифанов. Что ты там делаешь? Почему не подойдешь ко мне?

Андрей. Я не могу.

Лифанов. Что с тобой?

Андрей. Мне осталось жить... всего пять минут, Володя.

Лифанов. Пять минут? Откуда ты знаешь?

Андрей. Часовой механизм рассчитан на пять минут. Ты слышишь этот звук?

Лифанов. Слышу.

Андрей. Через пять минут произойдет взрыв. И мы взлетим на воздух. И я. И ты. Все.

Лифанов. И ты так спокойно говоришь об этом?

Андрей. Я ничего не могу сделать. Я связан.

Лифанов. И ты... не боишься смерти?

Андрей. Боюсь. Я не хочу умирать. Но я ничего не могу сделать. Они связали меня, а сами ушли. Ты слышишь, как идет время?

Лифанов. Я ничем не могу тебе помочь. Я лежу на операционном столе, и врачи борются за мою жизнь. Неужели они борются напрасно?

Андрей. Если бы я мог, я отдал бы свою жизнь, чтобы спасти тебя, и всех, и Тамару. Я сделал все, что возможно... Прощай, Володя.

Лифанов. Нет, Андрей, так умирать нельзя. Ты слышишь меня? Так умирать нельзя.

 

 

 

ПОДВАЛ.

Андрей и Дитер. Стучит метроном.

Андрей. Так нельзя умирать. Нельзя.

Дитер (молится). Аве Мария...

Андрей. Что ты там шепчешь?

Дитер. Это молитва... (Продолжает молиться.)

Андрей. Когда мне было пять лет, мама учила меня играть на рояле... Она ставила метроном рядом со мной, и я играл гаммы. С тех пор я не слышал этого звука... Как ты думаешь, сколько уже прошло времени?

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Продолжается операция.

Военврач. Скальпель... Тампон. Еще один. Зажим. Вот он, наконец-то... Гляди, Тамарочка. Видишь? Осколок маленький, а какой вредный... Зажим. Еще зажим.

Тамара. Вера Алексеевна, вы думаете... есть надежда?

Военврач. Надежда... всегда есть. А ты иди отсюда, Тамарочка, иди... Пусть старшина еще раз позвонит Рощину... может, появился Андрей.

Тамара уходит.

 

ПОДВАЛ.

Андрей. Ты все молишься...

Дитер. А что я еще... могу?

Андрей. Ну, молись... А я, я должен жить... (Пытается освободиться, бьет связанными ногами об парту, перекатывается ближе к шкафу, опираясь спиной о шкаф, поднимается и резким ударом головы разбивает стекло.)

Дитер. Что с тобой? У тебя кровь.

Андрей. Ничего. (Поворачивается спиной к разбитому стеклу и пытается перерезать краем стеклу, ремень, которым связаны его руки.) Время... Сколько осталось времени?!

Дитер. Я не знаю... Мне кажется, что пять минут уже давно прошло...

Андрей (продолжая перетирать ремень). Часы не ошибаются. Если бы прошло пять минут, мы бы с тобой уже не разговаривали.

Дитер. Что ты там делаешь? Ты даже не успеешь приготовиться к смерти. Повторяй за мной слова молитвы...

Андрей. Я не собираюсь умирать, Дитер! (Освобождает руки, развязывает ноги, подбегает к ящику со взрывателем.)

Дитер. Скорее! Чего ты ждешь?

Андрей. Черт! Я не знаю, в какую сторону поворачивать эту ручку. Вверх или вниз? Я не видел, в какую сторону он отжимал ручку.

Дитер. Кажется, вниз... Да, Гельмут нажимал ее вниз.

Стучит метроном.

Андрей. Ну, Дитер, теперь молись. Я поднимаю ее вверх. И если мы ошиблись... (Поворачивает ручку, наступает тишина.)

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Лифанов. Почему так тихо... Андрюша?

 

ПОДВАЛ.

Андрей. Тихо... И правда тихо. Когда я был маленький, умер дедушка, и я сказал отцу, что я вырасту и сделаю так, что больше никто не будет умирать. Теперь я понимаю, что этого сделать нельзя... Но все-таки иногда можно отогнать ее...

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Лифанов. Кого, Андрюша?

 

ПОДВАЛ.

Андрей. Смерть. Ты будешь жить, Володя. Взрыва не будет. Я выключил эту проклятую машинку.

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Заканчивается операция. Входит Тамара.

Военврач (медсестре). Ну, Тамарочка,наш лейтенант родился в сорочке. Скажу по совести — боялась я за него. (Заметив, что Тамара взволнованна.) Что с тобой, Тома? Что случилось?

Тамара. Там... внизу, двери, которые заколотил старшина... В подвал... Доска оторвана... Андрей ушел туда, через подвал.

 

ПОДВАЛ.

Андрей развязывает Дитера.

Дитер. Надо вынуть запал.

Андрей. Ты все еще дрожишь? Не бойся. (Вынимает запал.)

Дитер. Ты спас мне жизнь. Я хочу знать, как тебя зовут.

Андрей. Меня зовут Андрей.

ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР АНДРЕЯ С ТАМАРОЙ

Тамара. Андрей! Андрей!

Андрей. Кто меня зовет?

Тамара. Это я, Тамара.

Андрей. Тамара. Тома, ты?

Тамара. Я. Я, Андрюша. Ты жив? Ты мне только скажи: ты живой?

Андрей. Живой, Тома.

Тамара. Ты обещал вернуться. Ты обещал найти меня.

Андрей. А как же! Вернусь... Теперь-то обязательно вернусь. Тут, понимаешь, такая заваруха была, думал, больше не свидимся. А теперь... Вот что я хотел тебе сказать, Тома... Когда все тут окончится, давай жить в одном городе. Согласна?

Тамара. Да, согласна... Но ты ведь собирался поехать в Воронеж, к своему лейтенанту, а я в Брянск поеду.

Андрей. Что-нибудь придумаем... Вместе в школу ходить будем... для взрослых. И в кино.

Тамара. Андрюша, а ты правду говоришь, что ты живой?

Андрей. Правду, Тома, живой.

 

ПОДВАЛ.

Вбегает Гельмут.

Гельмут (огляделся). Ах, вот оно что... Ну, нет, вы рано радуетесь. (Стреляет в Андрея.)

Андрей падает.

 (Дитеру.) А теперь твоя очередь. Ты умрешь как предатель, Дитер Раубах! (Вскидывает автомат.)

Вбегает Т е о, ударом ноги вышибает автомат из рук Гельмута, набрасывается на него, сбивает с ног.

Вбегают Урсула и Рейнгольд.

Тео. Ты бешеная собака... Таким, как ты, нельзя давать в руки оружие.

Дитер. Андрей... Андрей... ты слышишь меня, Андрей? Он убил его!

В подвал врываются Коробков и Синица.

Коробков. Руки вверх! Руки вверх! Все!

Синица. Кто стрелял? Я спрашиваю: кто стрелял?

Урсула, Дитер, Тео и Рейнгольд смотрят на Гельмута. Вбегают Тамара и Барабанов.

Тамара (бросается к Андрею). Андрей! Андрюша! Ты слышишь меня? (Берет портсигар, раскрывает его — звучит знакомая мелодия. Тамара встает.

Коробков, Синица и Барабанов обнажают головы.

 

ОПЕРАЦИОННАЯ.

Лифанов. Дома у меня на чердаке... велосипед тебя дожидается. Я его в рогожу завернул. Ты на велосип еде-то... умеешь?

Занавес